Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 11

На время войны он исчез, затаился, смолк.

И так грамотно выстроенная Шаргуновым личностная стратегия – с оглядкой на великолепного Катаева – обратилась во прах.

Оказывается, персонажи, выбранные в качестве образцов, могут быть не только благодарны, но и мстительны.

В данном случае стало понятно ещё и вот что: применять понятие «конформист» по отношению к Валентину Петровичу нелепо не только в силу той весомой аргументации, что приводит в своей книге Шаргунов.

Нелепо ещё и потому, что мы знаем теперь, как на самом деле выглядят конформисты.

Скол лица, вроде, волчий – и у героя, и у автора. А породы – разные.

Фадеев: перезагрузка

Василий Авченко: «Фадеев»[8]

Кажется, это всё настолько неактуально, настолько быльём поросло, что даже речь заводить не стоит. Фадеев какой-то, кто это? Это как Федин, только застрелился. Красивый был, на актёра похож. Что-то там писал про войну, вроде бы.

Человек очень часто существо легкомысленное, внушаемое. Нашему современнику объяснили, что Фадеев – позавчерашний день, а если про современность – это, скажем, к Сорокину.

И человек поверил.

Но, скажем, лично мне «Разгром» кажется на редкость современной книжкой, я внутри неё – живу, и хорошо себя чувствую, потому что там точно есть жизнь. А какой-нибудь «День опричника» – напротив, кажется мне книгой старообразной, выдуманной, неживой, и только заворожённые юноши могут убедить себя в её, пусть даже и сатирической, правдоподобности.

Василий Авченко, автор биографии Фадеева, спокойно констатирует: «„Разгром“ дописывался в 2010 году приморскими партизанами, „Молодая гвардия“ – Луганской народной республикой в 2014-м и позже».

«Казалось, – продолжает Авченко, – партизаны и молодогвардейцы – „тогда“ и „там“; оказалось – сейчас и здесь. От прошлого к будущему ходит гулкое эхо, доказывая: всё на самом деле происходит сейчас, минувшее едино с ещё не случившимся. Все они – рядом: молодогвардейцы и ополченцы Новороссии. Жизнь подражает литературе, не только фиксирующей, но и программирующей реальность».

Неприятие современным литературным истеблишментом Фадеева – в том числе, как человека определённого типа, выбирающего служение идее и государству, – не столько эстетическое, сколько физиологическое.

Людмила Улицкая[9] прозрачно намекает на Фадеева в рассказе «Писательская дочь»: «Он был палаческой породы, которой развелось от советской власти множество, коммунист и алкоголик, похоже, что с остатком совести, и покончил с собой через некоторый критический срок после смерти Сталина».

«Развелось от советской власти». А вы от кого развелись? «Покончил с собой через некоторый критический срок…» – что за «критический срок», о чём речь вообще?

Акунин[10] вторит про Фадеева: «Политическая ангажированность завела в жизненный и творческий тупик». Бориса Акунина ничего в тупик не заведёт, он свободный человек, может себе позволить быть снисходительным к мёртвым.

Акунин (берём этого писателя только в качестве примера) и Фадеев – это не просто два разных писателя, это мир и антимир, вещество и антивещество, их профессии должны по-разному называться.

Василий Авченко спокойно чеканит о Фадееве: «Жизнь его – великолепный сюжет с войной в юности, взлётом в зрелости и самоубийством в конце. За свои неполные пятьдесят пять он прожил несколько эпох – настолько спрессованным было время. Фадеев – герой в двух смыслах сразу: боец, партизан, комиссар – и готовый литературный персонаж героико-романтического, антиобывательского типа. Прошедший огонь, воду (политый собственной кровью кронштадтский лёд) и медные трубы».

В каком-то смысле, Фадеев – квинтэссенция того, что особенно отвратительно литературным распорядителям новой эпохи; и его самоубийство – лишний козырь в их рукавах. «А! Значит, он всё делал неправильно, раз так завершил свой путь».

Между тем, Анна Андреевна Ахматова (мы все помним, сколько пришлось ей претерпеть от советской власти), узнав о самоубийстве Фадеева, сказала: «Я его не имею права судить».

Она – не имела, а эти, нынешние, – право имеют. Не смешно ли?

Пастернак сказал о Фадееве: тем выстрелом «он сам себя реабилитировал».

У современников, как мы видим, хватало масштаба и такта для осознания некоторых вещей.

Впрочем, образ Фадеева разрушен, конечно же, не нынешними литераторами, а самим блудливым временем, которое несколько десятилетий назад отменило (как тогда мнилось, навсегда) романтическую партизанщину и прочую «молодогвардейщину».

«Из школьных программ Фадеева убрали, – сказано в книге Авченко. – Под „Молодой гвардией“ теперь понимается прокремлёвское молодёжное движение. Профсоюзной библиотеки им. Фадеева, в которую я ходил студентом, во Владивостоке больше нет – вместо неё в здание вселился Сбербанк. Фонды попросту сожгли на Горностаевской свалке».

Одну из ключевых ролей в ликвидации фадеевской библиотеки, не без мстительности отмечает Авченко, сыграл местный чиновник, на тот момент – глава профсоюзов, позже выросший до депутата Госдумы от правящей партии.

Разор в российской культуре и слом всех советских иерархий случился вовсе не по причине активной «подрывной деятельности», простите, Акунина или любого из их внушительных рядов – полноте. То, что мы имеем и не имеем сегодня, – наши нынешние патентованные «госпатриоты» и устроили. Им, признаемся, тоже «Разгром» не нужен – потому что в иных обстоятельствах эта книга может быть направлена против них. Да и нет никакого «Разгрома» в их понятийной системе. Акунина большинство из них до недавнего времени почитывали, а Фадеева – забыли давно.

Ситуация вокруг образа Фадеева, его книг, его наследия, его музея, улиц его имени, заветов его – своеобразная отмычка в наши дни, чтоб понять, кто есть кто.

Что до самой книжки, то стоит отметить ключевую идею Авченко – взгляд на судьбу Фадеева как человека с Дальнего Востока. Ещё ребёнком родители перевезли его в Приморье, там случилась первая его война, первая любовь, там он возрос – и туда мечтал вернуться всю свою жизнь. Дальний Восток как рай – светился и зазывал.

Авченко сам из Владивостока, он знает и любит свой край, и некоторый перекос именно в местную тематику в книге имеется. Но хуже её не делает, и даже напротив.

Заодно читатель узнаёт, что именно всё-таки представляла собой японская интервенция и за кого воевали лидеры Белого движения. И против кого воевал юный Фадеев – будущий писатель, будущий сталинский любимец, будущий самоубийца.

Про Фадеева в иные времена обязательно кино снимут.

А про тех, кто в наши дни снисходительно издевался над ним, – не снимут никогда.

Дяде Толе повезло

Олег Демидов: «Анатолий Мариенгоф: первый денди страны Советов»[11]

Иногда я как-то даже завидую дяде Толе.

Откуда я набрался смелости называть Анатолия Борисовича Мариенгофа «дядей Толей»?

Кажется, это пошло со дня встречи