Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 63

Элла изо всех сил пыталась организовать свой день и заставить себя собраться с силами. Некоторым подспорьем служили списки дел, которые она составляла вечером на следующий день. В этих планах речь шла не об искусстве, а о таких банальностях, как мытье посуды или поливка цветов. «Это пустое, неинтересное и безрадостное прозябание, где один день похож на другой, затянувшееся на семь лет»[490], было полно душевной разрухи, беспокойства и страха одиночества. Она чувствовала себя выброшенной из жизни и, как следствие, отрезанной от всего. Пестрая птица, она больше не летала.

В начале 1923 года Габриэле решительно перевернула эту горестную страницу. Мюнтер решила разобраться в царившем в ее душе хаосе и пройти курс лечения. Не совсем ясно, связано ли это со взвешенным признанием своей ответственности за неудачу в любви или она надеялась на более глубокое понимание сущности Кандинского, этого двуликого Януса, как она намекнула Полу Бьерре много лет спустя. Непонятная трещина, о которой она напишет психиатру, превратилась в зияющую рану, одиночество в ее бывшем сказочном домике стало сплошной пыткой. Она решила провести более полугода в Эльмау, недалеко от Миттенвальда. Зимой она снова вернулась туда и осталась там до весны 1924 года.

Известный в наши дни люксовый ретрит был построен в 1916 году Йоханнесом Мюллером[491] – теологом, философом и приверженцем антропософского учения Рудольфа Штайнера[492], лекции которого Элла и Василий с большим интересом слушали в Берлине в октябре 1907 года. Следуя учению Штайнера, Мюллер создал в тишине гор санаторий-убежище, где гости могли с помощью бесед, танцев, дыхательной терапии и здорового питания обратить взор внутрь себя и осознать свою «божественную сущность»[493].

В Эльмау Элла вела оживленные беседы с Мюллером, совершала длительные прогулки и пыталась вновь обрести чувственность во время танцевальных вечеров. Элла писала портреты гостей так же, как в первые дни пребывания в санатории Бад-Ойенхаузен, а также рисовала тушью снежные пейзажи, раскрашивая их акварельными красками. Начало было положено, но, когда она, наконец, вернулась в Мурнау, неуверенность вернулась. Элла пригласила в гости подругу-художницу, чтобы отвлечься, сделала перестановку в доме и попыталась обустроить под себя комнату Кандинского. «Да, я, это Я спала всю ночь в том углу, где всегда лежал этот негодяй, хорошо спала до восхода солнца. Но вечером я положила зеркало на подушку и посмотрела на себя. Серьезная, строгая, но не молодая. Откинув голову назад, я представила себе, как бы я выглядела, если бы была трупом, хотя на самом деле думаю, что я уже почти мертва»[494].

В апреле 1926 года, когда судебная тяжба с Кандинским наконец закончилась, Элле было уже 49 лет. За полгода до этого она собрала чемоданы и покинула дом в Мурнау. В мировом соглашении Кандинский заявил о своей готовности предоставить «госпоже Габриэле Мюнтер-Кандинский полное, безусловное право собственности» на все работы, которые он оставил на хранение у нее или в хранилищах. Среди них большая часть произведений подстекольной живописи, акварели, рисунки и гравюры, а также 170 картин маслом и этюды. Ему были возвращены 26 коробок с личными вещами, а также его велосипед, фисгармония и 14 картин. В чемодане для белья лежала папка с акварелями, среди которых находилась самая первая абстракция Кандинского 1910 года.

Тот факт, что Элла приняла эту материальную компенсацию, от которой до этого категорически отказывалась, объяснялся подписью «госпожа Габриэле Мюнтер-Кандинский» в этом документе. Хотя юридически двойная фамилия не имела отношения к делу, оно вызывало запоздалое удовлетворение. За несколько дней до урегулирования дела она написала своему адвокату, что, если бы Кандинский с самого начала выбрал правильную форму обращения с ней, она ни днем дольше не стала бы задерживать отправку ему вещей. Вместо этого он унизил ее своим упорным отказом встретиться лицом к лицу. Последний раз их взгляды встретились 16 марта 1916 года в Стокгольме, когда он выглядывал из окна отходящего поезда, искал и находил глазами Эллу, а она смотрела ему вслед, стоя на платформе: «Я до сих пор вижу тебя на вокзале, как я постепенно теряю тебя из виду в твоей белой шляпе. Моя дорогая Элла, никогда не забывай, что ты всегда будешь для меня самым лучшим другом и что я очень несчастен из-за того, что не могу делать все, что ты хочешь»[495].

Габриэле Мюнтер в 1930-е гг.

Эпилог

Василий Кандинский преподавал в Баухаусе до 1932 года, сначала в Веймаре, а затем в Дессау. Когда в августе этого года местный городской совет принял решение о закрытии Баухауса с 1 октября, самой могущественной силой в Германии уже были национал-социалисты. Кандинский получил сообщение о расторжении договора, впоследствии аннулированного, из-за его предположительно марксистских взглядов. Этому подозрению подверглись все преподаватели и работники Баухауса, в особенности он, русский по рождению. Не помогло даже то, что он и его жена Нина в марте 1928 года получили немецкое гражданство. После прихода Гитлера к власти последние оставшиеся сотрудники были вынуждены покинуть школу в Дессау в июле 1933 года. Василий и Нина Кандинские уже несколько месяцев находились в Берлине и обдумывали, как быть дальше. Своему другу Томасу фон Хартманну он написал в июне 1933 года: «Мое “арийское происхождение” подвергается сомнению, официально оно не признано. Но сейчас это имеет огромное значение. Еще хуже обстоит дело с моим художественным “радикализмом”, особенно с абстрактным искусством. Выставки вообще больше невозможны»[496]. Продажа картин в такой ситуации оказалась бы чудом.

Потеряв источник постоянного дохода, который давал Баухаус, Кандинский, однако, полагается на выручку от продаж. Контакты с международным арт-рынком стали мощным стимулом для переезда, и в декабре 1933 года пара начала паковать чемоданы. Как полагал Кандинский, это был временный отъезд на год-два, чтобы обрести новый творческий импульс и финансовые возможности. Он считал себя немецким художником, который начал карьеру в Мюнхене, написал здесь свою первую абстрактную картину и создал «Синий всадник» – феномен немецкого искусства. Кандинский пришел в ужас, когда власти Берлина поставили в его документах штамп «иммигрант». Хуже этого ничего быть не могло.

В конце 1933 года по рекомендации Марселя Дюшана[497] Кандинские переехали в Нейи-сюр-Сен, пригород на западе Парижа. Здесь вдоль Сены были построены новые жилые дома. Трехкомнатная квартира на седьмом этаже стала их новым