Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 58

Мюнтер прекрасно осознавала, что сделала в Скандинавии еще один большой шаг вперед. Так, однажды она пожаловалась Вальдену, что в его галерее представлены только ее старые работы и, если он это не изменит, она совсем откажется от участия в его выставках[452]. Она не хотела, чтобы формулировки Кандинского были опубликованы в книге «О художнике», возможно, не только из-за того, что он приписывал ей приверженность немецкому характеру, но также и из-за ограничений, которые накладывают на творчество художника любые толкования.

После долгих месяцев молчания Кандинского осенью 1917 года мысль о том, что у них может быть совместное будущее, казалась все более нелепой. Но Элла хваталась за последнюю соломинку: а что, если его действительно призвали на санитарную службу и с ним там что-то случилось? Он неоднократно упоминал о такой возможности, хотя это было маловероятно, учитывая его возраст. Незадолго до Рождества через Международный Красный Крест она подала объявление о розыске Кандинского. Она хотела верить, он пропал без вести, сгинул где-то на просторах России, ранен в вихре Октябрьской революции. Мысль о том, что он погиб, была невыносима для нее. Она впервые подписала свои картины «Мюнтер-Кандинский».

Перебои со снабжением в Швеции и неурожаи привели к тому, что продовольствие стало нормироваться, в стране вспыхнули голодные бунты. Небольшая пожизненная рента Эллы и доходы от галереи Вальдена «Штурм» сократились из-за инфляции, вызванной войной в Германии. Денег от продажи картин едва хватало, чтобы выжить. Она искала новые возможности: в книжном магазине Pilos Bokladen в Гетеборге с октября между книгами в витринном окне появилась табличка с надписью «Художник по стеклу», а в одной газете появилось объявление о предрождественской выставке-продаже подстекольных картин художницы, которая «недавно провела большую выставку в Стокгольме»[453]. В нескольких шагах, в букинистическом магазине Meden Bokhandel она вывесила картины Кандинского. Из них две будут проданы менее чем за три недели, что в сумме принесет ей всего восемьдесят крон.

«Я жила в статусе пророка, теперь я дитя мира», – подытожила Элла в своем ежедневнике за 1917 год. Дни, когда она работала с Василием, Францем и всеми остальными ради прорыва в современном искусстве, прошли. Теперь живопись превратилась в работу за кусок хлеба. Проклятая война все перевернула, разлучила их, принесла смерть, страдания, потерю корней.

Летом Элла вела бродячий образ жизни, находя приют у различных друзей за городом. У Лилли Ридстрем, на суровом западном побережье она написала новые подстекольные картины со шведскими мотивами. Осенние месяцы Мюнтер провела в Гетеборге, приближалась зима, заметно похолодало, а она понятия не имела, что ей делать, куда податься.

Херварт Вальден, у которого она просила совета, обратился в «Фредрике Бремер-Фербундет», старейшую организацию по защите прав женщин в стране, с просьбой найти для Эллы место в какой-нибудь шведской семье. Ей так и не предложили подходящий вариант, потому что другие голодные едоки не могли прокормить даже сами себя, а может быть, она сама отказалась. Элла любила детей, и то, что у нее не было своих, было болезненно. Позже в дневнике она записала разговор с подругой-художницей, которая родила сына, когда ей было уже за сорок: «Она полагает, что у меня еще есть на это время, а мои чувства! Молодость прошла, жизнь упущена или все еще впереди?»[454] Жена Вальдена, Нэлл[455], в середине ноября 1917 года предложила: «Дорогая моя Элла, детка, я думаю, тебе лучше приехать в Берлин, потому что за границей с каждым днем становится все труднее, нейтральные страны сами так плохо себя чувствуют, что не хотят видеть у себя иностранцев. <…> Что касается знакомств и прочего, здесь тебе будет намного лучше. Наш круг в высшей степени приятен, и я немедленно тебя со всеми познакомлю»[456]. Похоронить себя в Мурнау, даже если она и собиралась это сделать, тоже не лучшая идея.

В том же месяце Элла покинула Стокгольм, толком не попрощавшись со своими знакомыми. Однако она выбрала не Берлин, а Копенгаген. Если бы ей удалось узнать что-нибудь о местонахождении Кандинского, то, несомненно, в нейтральной Дании шансы встретиться с ним были бы выше. А, быть может, и заработать. В октябре закончилась выставка, на которой среди прочих были представлены некоторые ее картины, а также работы Кандинского, Клее и Марка. Сигрид Йертен, как и многие другие шведские авангардисты, намекнула, что после уничижительных критических замечаний вроде «стена мерзостей, изувеченные выродки либо в области интеллекта, либо в области нравственности»,[457] они с мужем задумались, не покинуть ли им пределы Швеции. Многие сразу же уехали в Данию.

Как и в Швеции, Элле и здесь помогли старые контакты. После беспокойного пребывания в гостиницах и даже в одном христианском хосписе она на две недели остановилась у сестры Нэлл Анне Рослунд[458] – эмансипированной и современной писательницей, имевшей тесные связи с художественными кругами и богемой. Элла уже в конце ноября сделала первые наброски для ее портрета. На картине Рослунд – молодая, чуть за 20 девушка со светло-рыжими волосами, постриженными под мальчика, с трубкой в уголке рта – меланхолично смотрит вдаль; она одета в темно-синее платье-кафтан с черным фартуком и ярко-красным помпоном в декольте.

У Эллы была отличная репутация в Копенгагене. Она писала портреты на заказ, получая за них по несколько сотен крон, что помогало ей держаться на плаву. Она сообщила в письме Арнольду Шенбергу: «И здесь я тоже совершенно одинока, первое время у меня не было сил ни на что. Но теперь я решительно отношусь к идее устроить здесь большую выставку – это воодушевляет»[459].

Всего несколько недель спустя, весной 1918 года, открылась ее выставка-продажа в павильоне художественного объединения «Свободный стиль». На ней было представлено более 120 работ Мюнтер, созданных за прошедшее десятилетие, начиная с лета в Мурнау, – графика, подстекольная живопись и картины. Многие старые работы потребовали тщательной упаковки и доставки из Германии в Копенгаген. Из-за проблем с таможней и долгих переговоров с Вальденом о разрешении на ввоз выставка открылась с опозданием. Дизайн рекламного плаката для выставки Мюнтер разработала сама, впервые применив технику цветной литографии. В его композиции цитаты из прошлого – силуэт горы с башней и волжский корабль – составили фон, а настоящее вышло на передний план – скрипач и сидящая женщина с картины «Музыка», в центре