Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 50

В письмах, которые сначала отправлялись на адрес Мари Френер на Петерштрассе, 1 в Цюрихе, а оттуда пересылались Элле в Мюнхен, Кандинский жаловался на сложившуюся ситуацию. Ему не хватало студии, хотя он горел желанием работать: «Когда я в последний раз держал в руках палитру?»[392] Как ему не хватало их совместной работы и как сильно он скучал по ней самой со времени их последней встречи в Цюрихе. Уже во время поездки и первых недель в Москве он подробно описывал ей свой распорядок дня, рассказывал о потере багажа, голоде и бомбежках, о первых поездках по Москве, возобновлении контактов с другими художниками, которые, однако, отреагировали на него значительно сдержаннее, чем в 1910 году, о посещении выставок и завтраках в кафе. Эйфория, которая быстро заканчивалась во время его предыдущих поездок, на этот раз длилась довольно долго.

Кандинский чувствовал себя опустошенным, одиноким, погруженным в свои мечты. И постоянно выражал беспокойство о том, как у нее дела, хватает ли ей еды, может ли она рисовать. «Если ты продашь что-нибудь из моих картин, пожалуйста, оставь эти деньги себе. Меня всегда так огорчает, что у тебя мало денег»[393], – писал он. И еще: «Я очень сожалею, что ты не работаешь намного энергичнее: в тебе есть Божья искра, что так редко встречается у художников. <…> Твоя живая линия и чувство цвета! Я очень надеюсь, что ты вдруг снова начнешь рисовать»[394].

Кандинский сильно переживал, когда Элла писала ему о том, как она одинока. Он страдал, когда она обвиняла его в том, что утрата творческой силы как-то была связана с его отсутствием, мучился от нехватки общения с ней, обмена мнениями, разговоров, поездок, совместной работы, глубокого, молчаливого понимания того, что значит закончить картину.

В 1913 году он в течение нескольких месяцев написал акварелью и маслом 35 эскизов своей монументальной «Композиции VII», прежде чем завершил эту работу размером два на три метра всего за четыре дня в ноябре в их общей квартире на Айнмиллерштрассе, и 1 января 1914 года картина была представлена в галерее Таннхаузера. Элла с помощью фотоаппарата запечатлела этапы создания «Композиции VII». Никому другому он не позволил бы заглянуть ему через плечо, это был знак глубочайшего доверия и любви.

Разве не важнее всего была эта духовная связь? Разве не она делала их отношения уникальными? Он терзался, когда она обвиняла его в том, что он разрушил ее жизнь и выставил ее самым неприятным образом, не женившись на ней. Она отдала ему свои лучшие годы, отвергла критику своего зятя Георга и своего брата в адрес морально сомнительного господина Кандинского, выдержала изменяющиеся взгляды Эмми на их то греховные, то увлекательно порочные отношения. А также то, что местные жители дали дому на Коттмюллераллее название «публичный дом». Утонченные дамы из города, а для местных – распутные женщины, таскающие мольберты по деревне и окрестностям и называющие свою мазню «искусством», ни одна из которых не была замужем за тем, с кем жила. И все они выходили из этого дома на горе. Из окна своей комнаты на втором этаже Элла постоянно видела, как несколько мальчишек сидели в засаде за деревьями и кустами, стремясь заглянуть внутрь дома, где, должно быть, происходили самые ужасные вещи. Ей, а не ему, приходилось терпеть пренебрежительные взгляды, язвительные замечания, осуждающее качание головой. То, что было приемлемо для мужчин, не относилось к женщинам, при всем их стремлении к эмансипации. Тем более это касалось сельской местности, где католическая церковь задавала тон гораздо сильнее, чем в Мюнхене, тем более в либеральных художественных кругах.

Однако к тому времени Элла меньше заботилась о юридической легализации своего сожительства и устранении позорного клейма: такое состояние длилось слишком долго, чтобы переживать по этому поводу. Для нее брак был признаком того, что их любовь продлится долго, что он осознает, в каком положении она находится, и уважает ее чувства.

Иногда письма Кандинского, казалось, выражали именно это: «Когда я думаю о тебе, у меня сердце разрывается на части, и я хочу отдать тебе свою кровь. Ты никогда не должна забывать и постоянно должна чувствовать, что я, испортивший тебе жизнь, действительно готов отдать тебе кровь. Это не преувеличения и не пустые слова, любимая, дорогая, добрая, сердечная моя Элла», – писал он 2 марта 1915 года[395].

Не пустые слова?

В том же письме говорилось: «Теперь я три месяца живу один и вижу, что эта форма мне подходит. Я часто скучаю по тебе. <…> Только в искусстве я точно знаю… чего хочу. В искусстве я непогрешим, как Папа Римский, и деспотичен, как монарх. В жизни я подобен спокойной реке, которая течет в никуда, потому что хочет течь во всех направлениях одновременно. <…> Иногда я ужасно завидую людям, которые… проводят ночь вместе и просыпаются с чувством <…> “Он здесь, она здесь”. Я знаю, что… эта жизнь может принести мне только мимолетное счастье. Я же немедленно жажду свободы, одиночества. <…> Идеал любви для меня должен быть безграничным и во всех видах плодотворным»[396]. До сих пор эту идеальную любовь он познал только в искусстве.

Вывод, к которому он пришел в этом письме, вероятно, прозвучал для Эллы, как пощечина. Если, по его словам, любовь он познал только в искусстве, то он действительно считает, что она никогда не любила его безмерно и безоговорочно. Но в таком случае, без этой безграничной любви, вся их совместная жизнь имела привкус лжи и греха.

Вряд ли он мог бы выразиться яснее: у этих отношений для него не было будущего. «За каждым словом скрывается правда», – всегда говорил ее отец. На этом основана надежность мира. Но Элла не хотела замечать, что он отвергает ее, и видела только то, что хотела увидеть: что он по ней скучает, что готов отдать за нее свою кровь или «прыгнуть в воду из-за явного малодушия и страха», заставить себя «встать на задние лапы и завыть, как пес»[397], испытывая боль от осознания того, какую ответственность он несет за ее жизнь. Более того, в прошлом, фактически с самого начала, он всегда был непоследователен в своих высказываниях и поведении: за патетическим томлением и