Оно мне надо - Эмир Кустурица Страница 11

В моем случае, если бы и шла речь о предательстве, думаю, что дело это крайне запутанное. Серб по языку, чех по образованию, выучивший Ветхий Завет практически наизусть. За последние сто лет сербами в моей семье записывались как по материнской, так и по отцовской линии. Так что Ключанин прав, просто он выбрал неправильное направление. Я первый предатель в семье! Я объявил себя югославом, а не сербом, как это сделали последующие члены семьи. Так что если бы и стоял вопрос о предательстве, то это было бы предательство сербское. А раз нет никакого предательства, значит, оно и не сербское. Несмотря на то, что сербская история, как и многие другие в Европе, буквально пронизана предательствами.

У обезьяны зарплата больше, чем у Мики

1 апреля 1994 года

День шуток и розыгрышей и молодежных трудовых акций в бывшей Югославии. Наконец мне удалось поймать облачко в кофе[45]. А солнце щурится, но никак не пробьется.

От Пьера Спенглера, продюсера фильма, я услышал невероятную, но правдивую вещь. Немецкая обезьяна, самец, играющий роль Сони в фильме «Подземелье», получает больше, чем югославские актеры! Значит, лучше быть немецкой обезьяной, чем югославским деятелем искусств?! Никогда еще я не слышал, чтобы социальный дарвинизм настолько переплетался с судьбой.

Спенглер попытался обратить мое внимание на то, что мы в полном дерьме с бюджетом – превысили все лимиты, из Парижа шлют предупреждения. Я не мог не прийти к Мики в гримерку и не сказать, что обезьяна зарабатывает больше, чем он. У гримера, господина Жандера, Мики как раз подтягивали лицо – так его омолаживали. Его лицо было затянуто, он ласково называл это натягиванием колбасной оболочки на физиономию.

Я сразу же сказал ему:

– Мой дорогой Мики, какая несправедливость, немецкой обезьяне платят больше, чем тебе!

– Тебе бы только насмешничать, профессор! – ответил он, сдерживая смех, потому что ему было больно смеяться из-за натянутой кожи.

Я не стал распространять эту новость дальше. Обрадовался, что Мики воспринял эту горькую правду как шутку. Вернувшись к Спенглеру, я сам проверил документы. Так и было написано! Обезьяне платили две с половиной тысячи немецких марок в неделю, а Мики Манойловичу – две тысячи!

Эта обезьяна Чарли на съемках – отдельная история. Мы очень подружились. С самого начала дрались, обнимались, потом снова дрались. Так Чарли в конце концов стал актером. Иногда он от этого сходил с ума, хватал меня за руку, спокойно на меня смотрел, пока мои кости хрустели, а затем отпускал. Только чтобы показать, что обезьяна в пять раз сильнее человека. Потом все опять было по-старому.

В первые дни съемок Чарли убегал от своих сопровождающих и часто подолгу, больше двух часов, висел на осветительных мостиках на одной руке. Никто не мог к нему приблизиться. Вся команда сидела и ждала. Люди курили, слонялись вокруг. В конце концов Чарли спускался сам. Он не выносил, если кто-то сохранял спокойствие, когда он впадал в состояние повышенного эмоционального возбуждения. Лазо усовершенствовал технику перевода Чарли в другое состояние. Он ритмично ухал, пока Чарли это не перенимал и не начинал ухать сам, переступая с одной ноги на другую. В сцене левитации Черного и Натальи он смотрел ввысь. Рядом с ним, также глядя вверх, стояли Жика и Славко. Чарли ухал, а когда заметил, что эти двое рядом с ним не обращают на него никакого внимания, разозлился и чуть не побил их. Обезьяна, как и человек, не может спокойно наблюдать, как в момент впадения в экстаз рядом с ней стоят какие-то люди, обезьяны, и не входят в транс.

Так было и с национализмом. Если ты не прочувствовал зов нации и не внял призыву толпы, то подвергался остракизму. В моем случае все было еще трагичнее.

Несколько недель назад Чарли ускользнул от внимания своей охраны и во время обеденного перерыва забрел в студию, где отдыхали рабочие сцены. Он обнаружил накрытые скатертями столы и принялся пожирать еду – реквизит, подготовленный к сцене свадьбы. Рабочие сцены разбежались, несмотря на то что они уже давно знали Чарли. Видимо, испугались, потому что он появился без сопровождения, двух крепких немцев. Покончив с реквизитом, Чарли направился в сторону столовой, через сцену студии. Увидев охранника студии, тут же встал в боевую стойку. Начал ритмично стучать руками и ногами по бетонному полу студии, а затем двинулся на охранника. Мимоходом задел его и пошел дальше. Всей студией «Баррандов» мгновенно овладел страх. По коридорам убегали статисты, всюду крики и паника. Господи, я просто обожаю такие ситуации. В конце концов, когда страх расчистил территорию, Чарли спокойно зашел в бар, открыл холодильник и начал пить и есть. Он так напился, что мы не смогли продолжать съемки.

Возвращаясь домой, в машине я пил пиво, и внезапно мне в голову пришли мысли о коммунизме и эгоизме. Не знаю, то ли под впечатлением от Чарли, которого, пьяного, охранники в конце концов отвели в трейлер. Короче, я размышляю о том, как легко эти чехи отказались от коммунизма. Наверное, поняли, что коммунизм вреден для эгоизма, а поскольку они бо́льшие эгоисты, чем мы, то избавились от коммунизма, как обезьяна Чарли избавилась от бедного охранника в студии. Лучше всего о коммунизме сказал Бердяев. Коммунисты хотели достичь христианских целей нехристианскими методами. В этом есть кое-что еще более интересное. Коммунизм действовал в ритме там-там, а я рос под ритм ту-та-ту-ту-та. Хотя я и убежден, что у коммунизма есть исторический шанс. Но не в форме большевизма.

В последнее время я часто задаюсь вопросом: почему же я все-таки не поехал в Сараево в начале войны? Вопреки угрозам. Эти угрозы были вполне реальны. Думаю, я мог пострадать и от Караджича, и от Изетбеговича, когда они вместе начали стрельбу перед зданием Скупщины из опасения, что ситуация осложнится. Но это было не так уж важно. Я не из пугливых. Мне кажется, что коллективный экстаз и вера в моем случае просто потеряли привлекательность. И в моем случае, не только как у этих чехов, коммунизм был побежден эгоизмом. А именно, эгоизм не терпит коммунизма, и в этой битве последний пока что проигрывает. Годы и годы скитаний по белому свету, знакомство с разными людьми и презрение к гуманизму как идеологии, распространяющейся словно зараза, – все это сыграло ключевую роль в моем