Оно мне надо - Эмир Кустурица Страница 10

как один из 150 000 сербов, считавших, что им следует находиться совсем в другом месте. Поселился в Тулузе, создал театр и продолжил жить своей, судя по всему замкнутой и скромной, жизнью. Между тем Пуриватра во время войны продвинулся. Из завхоза театра «Обала» он стал профессором, потом директором, а потом и ректором Академии. В конце концов он принял на себя гуманитарную роль: стал уполномоченным Сороса по Боснии и Герцеговине.

Ничего не понимая в театре, этот Пуриватра учился специфике у Весны Байчетич, жены Младена. Миро и его жена Изета перенимали утонченные и сверхэнергичные наблюдения Весны об искусстве и жизни, так что в результате Миро начал походить на европейца. Рядом с Младеном он набрался опыта, особенно после постановки «Татуированный театр», имевшей триумфальный успех на фестивале в Эдинбурге, а впоследствии показанной по всему миру. В живописи Мирсаду все ближе становился Бойс, а в театре – Уилсон, и он все больше отдалялся от так называемых сувенирных художников, мастерящих ширпотреб для туристов. Думаю, он и меня относил к последней категории, но из мелочных коммерческих соображений не показывал этого.

Мирсад любезно проводил жену Младена Весну и их сына Влатко на автобус. Последний, который в самом начале войны еще ходил по регулярному маршруту Сараево – Белград. Смотрел Мирсад вслед Влатко и Весне, махал им рукой, но думал так же, как это тогда было обычно для Сараева. Если из Сараева уезжает серб, это на самом деле «удрал четник, и скатертью дорога», а если из города исчез бошняк-мусульманин, такие, как Мирсад, бормочут под нос, чтобы никто их не услышал: «И пусть его едет, спасся от беды».

Последний раз мы виделись в Париже, перед самой войной, когда труппа театра «Обала», возвращаясь с гастролей, решала дилемму: стоит ли вообще возвращаться в Сараево. Я занимался монтажом «Аризонской мечты». Мирсад попросил найти его жене Изете работу в Париже. Потому что, как сказал Миро, «будет война, а Изета говорит по-французски». Поскольку я принадлежал к группе боснийцев, убежденных, что «не будет войны, какое там», я задавался вопросом, откуда Миро знал, что война на пороге. Я подумал, что ему известно гораздо больше, потому что сестра Изеты была замужем за сыном Алии Изетбеговича. Часто упоминалась фраза Изеты Граджевич, когда в 1990 году Сараево праздновало победу над Испанией на чемпионате мира по футболу в Италии. Тогда жители Сараева отмечали победу на улицах. У хорватов и словенцев это уже не было принято. Со слезами на глазах Изета, воодушевленная триумфом наших футболистов, сказала Весне Байчетич-Материч: «Не дай бог, Весна, только бы нас не рассорили». Было ли известно Миро и Изете, что грядет война и что ссоры и битвы нам не избежать, – наверняка мы никогда не узнаем. В общем, в Париже для Изеты работы не нашлось. Клоди Оссар погрязла в долгах за «Аризонскую мечту», поэтому не могло быть и речи, чтобы нанять кого-либо на этапе постпродакшена фильма.

Хитрец Миро вернулся в Сараево, и вскоре началась война. Он знал, что переселенцам из Санджака[36], к тому времени уже наводнившим Сараево, были не особо близки концептуалисты Бойс или Уилсон. Он приспособился к местным обстоятельствам. Когда в Сараево приехал Сорос, Миро продал ему свое «европейство», которому его научили Весна и Младен. А чтобы они канули в Лету, будучи единственными свидетелями его скромного образования, он согласился с общепринятой истиной, что Младжо и Веса[37] все-таки, как и все сербы, – четники. Бошняцкие чувства, проклевывавшиеся в нем во времена Югославии в форме эритрофобии[38], теперь превратились в устойчивое ощущение. Он несколько раз звонил мне из Сараева в Париж. Однажды Майя первой взяла трубку, и Миро попросил, чтобы я позвонил Чосичу, потому что «несчастные мусульманки бегут от сербского солдатского сапога по восточной Боснии».

Майя сказала ему:

– Странно, а ведь когда сербки бежали от усташей по восточной Славонии, мы, Миро, играли на бильярде и тогда никак не реагировали. Разница между мной и тобой, Миро, в том, что я одинаково сочувствую женщинам и в Славонии, и в Боснии!

Это эмоциональное заявление Майи закончилось просьбой Миро, обращенной ко мне, потому что я взял трубку.

Он сказал мне:

– Прошу тебя, позвони кому-нибудь в Белград, все равно кому, четники поднимаются на мечети в районе Зворника[39] и вместо призывов муэдзинов к молитве запускают песню «Мотоциклы, мотоциклы» группы «Дивле ягоде»[40].

Я не бошняк-мусульманин, поэтому и не предатель этого народа!

31 марта 1994 года

С тех пор как живу за границей, я обречен читать старые газеты с моей старой родины. Сегодня мне в руки попалась сараевская «Ослободжене»[41]. Европейское издание. Почему на нем написано «европейское»? Может, потому, что редакторы знают, что «Ослободжене» не европейское?

Итак, в европейском издании «Ослободжене» Абдула Сидран объясняет, что ему «очень нравятся», а может, по его словам, «больше всего изысканные илахии и касиды»[42]. В интервью он «хвастается», что у него есть друзья среди четников, а четник, само собой, – я. С трибуны, поднимая боевой дух мусульман, он заявил, что собирается написать обо мне книгу. Произведение будет называться «Трагедия гения». Рассмешил меня от души. Зная его, можно с уверенностью сказать, что он мог бы написать этот роман, только если бы я согласился держать его за руку. И дописывать за него многие вещи, вот прямо как это произошло с фильмами.

Когда в одном из отелей Дубровника мы писали сценарий для «Папы в командировке», он заполнял страницы текстом, излучавшим силу автоматического реализма, но сценарий все никак не приобретал гротескного измерения. Поначалу Сидран противился использовать мою идею лунатизма. Я рассказывал ему, что помню, как бабушка в Травнике ловила меня в квартале с мрачным названием «Потур Махалля»[43] и в конце концов привязала к ноге колокольчик. Только под конец Сидран понял, что его упрямство не принесет плодов, потому что еще в работе над «Долли Белл» видел, с какой страстью я держусь за то, что мне нравится, знал, что я все равно использую в фильме лунатизм. Позже, когда фильм был снят, просмотрен и прославился по всему миру, он в минуту пьяного красноречия рассказал одному журналисту, что именно он был в детстве лунатиком и как нелегко ему было убедить меня в необходимости использования мотива лунатизма.

В другом издании, не претендующем на статус европейской прессы, а именно в «Лиляне»[44], некто Зилхад Ключанин пишет, что я – величайший и единственный предатель