Оно мне надо - Эмир Кустурица Страница 9

Слеза моя капает в молоко

И пока я поднимаюсь по наклонной

Утыкаюсь в землю носом

Милая гора, милая гора

Обними меня, милая, я твой

Мой путь не ясен

Не знаю, то ли

Холм спускается вниз

То ли холм

Поднимается вверх

Я делаю все

Чтобы отмотать пленку к началу

Прежде чем дойти до конца

Чтобы в том же месте

Где милая обращается в прах

Последовать за ней

Но мне пастырь не дает

Если убьешь себя, говорит

Кто будет помнить любовь

Дуралей

А я продолжаю делать все

Чтобы отмотать кино назад

Режиссура – это алхимия

28 марта 1994 года

Пью кофе в кафетерии студии «Баррандов» и жалею, что не могу его пить весь день. Смотрю в окно, там день, а в конце вижу ночь – все это, попивая кофе. Чтобы все было как в любительском кино, когда ставишь камеру в одном месте и включаешь ее только в самые важные моменты. Ненужное выбрасываешь. Слышу сирену из студии. Она больше не напоминает мне рев раненого зверя. Теперь это звук сирены Освенцима.

В кинорежиссуре всегда одни и те же проблемы. Режиссура – это разгадывание секрета, как создать последовательность изображений в пространстве, как долго им разрешить длиться. И как их соединить, чтобы в конечном итоге они стали органичным целым. Режиссура – это алхимия. Сценарий – это как готовить корабль к долгому и неизвестному плаванию. Проверяешь штаг, чистишь лебедку парусоподъемника, ослабляешь гик, проверяешь такелаж. Одним словом, подготовился так, будто у тебя лучший сценарий на свете. Пускаешься в плавание. И вот только отплыл, направился в огромное море, тебя подхватывает средний ветер. Поднимаешь парус, и, как только ты его поднял, он опадает, а ветер тем временем крепчает. Начинается шторм. Вернуться назад, в порт, нельзя. Ветер разобьет тебя о скалы, и ты делаешь все, чтобы выйти в открытое море. На берегу сделано все возможное, чтобы подобная неожиданность тебя не сломила. Деваться некуда, и ты принимаешь вызов. Море и ветер швыряют корабль, рвут паруса, шторм не стихает, ты борешься. Начинается дождь, не видно ни зги, и ты прячешься в лоне корабля. Выживаешь. И как только подумаешь, что все, конец, наступает штиль. Выходишь наружу и видишь чудесный день, заходящее солнце и чайку, летящую за каким-то пассажирским судном. Она садится на мачту, и ты думаешь, как бы поймать в кадр глаз чайки, но чтобы в этом же кадре был виден и весь корабль целиком. И понимаешь, что снова будет шторм.

Это правда, что демократия и эволюция – взаимосвязанные явления. Верно также и то, что человек от обезьяны проделал долгий путь. И на этом остановился. «Куда дальше?» – задается вопросом человек. Мне кажется, что когда вкалываешь, как я, то этот путь эволюции, то есть путь вперед, оказывается путем назад. Это процесс превращения человека в обезьяну. Я был бы безмерно счастлив, если бы этот путь был путем превращения в коня. В одночасье, чтобы можно было сбежать отсюда и меня никто никогда не поймал. Чтобы никогда не видеть этот дурацкий фильм.

Я лежу, в Праге воскресенье, и в голову приходит мысль, что единственное естественное состояние человека – это безделье. Пью кофе, смотрю в окно, там ни души.

Дурачки Спилберга

29 марта 1994 года

В ожидании отвратительного звука сирены снова думаю о Спилберге. На этот раз не из-за глупости. Интересно, его не трясет от толпы идиотов, смотрящих его фильмы? Нет, его не трясет, он радуется, потому что снимает свои фильмы для дурачков или для тех, кому еще не сказали, что они дурачки, и они все еще пребывают в уверенности, что умны.

Художник, то есть деятель искусств, коллега Спилберга, писал картины вплоть до Средних веков и точно знал, где будет висеть его картина. Часто приходил навестить свою картину. Пообщаться с ней. Продолжал любить свое творение. Только после того, как он продал первую картину, получил за нее деньги, отправлялась картина неизвестно куда.

Пошел в студию создавать свою картину.

«Удрал четник, и скатертью дорога»

30 марта 1994 года

Смотрю Си-эн-эн и поражаюсь, как они умудрились заснять момент, когда мой бывший коллега режиссер Праляк, ныне генерал, разрушил мост в Мостаре. Я уже привык к их утверждениям, что его разрушили сербы. Но как именно установить камеру в момент обрушения моста и красивенько все снять? Похоже, история человечества – это более масштабная инсценировка, чем можно было подумать. Мне интересно, кто-то из госдепартамента заказал убийство Кеннеди по серьезным причинам или просто чтобы в Голливуде могли снять фильм? Я уверен, что это не совсем точная установка, но она могла бы привести к созданию какого-нибудь глупого голливудского фильма. Потому что успех голливудского кино опирается на девальвированную библейскую идею.

Я горжусь своим родственником Эдо Нуманкадичем. Ко мне на съемочную площадку приходил Младен Материч. Приехал вместе с директором Тулузского театра, чтобы договориться с братьями Форман[35] о гастролях их кукольного театра во Франции.

Младен видел выступление моего родственника по французскому телевидению, и это было впервые, когда кто-то из известных деятелей искусства, живших в военном Сараеве, не развел демагогию, что все, кто уехал из Сараева, стали четниками. Эдо сказал, что отъезд каждого человека – это его личный выбор, но он не может принять выбор тех художников, которые обстреливают его с холмов.

Младен рассказал мне невероятную историю. Он получил факс из военного Сараева, в котором говорилось, что ему, Младену Материчу, больше не разрешается использовать название театра «Обала»! Это звучало невероятно – ведь он был основателем этого театра. Человека, отправившего факс, звали Мирсад Пуриватра. Мирсад проник в жизнь «Обалы», принеся двадцать метров коаксиального кабеля для первой постановки, называвшейся «Танцы восьмидесятых», которую спродюсировала наша Академия. Вежливо кивал головой, а когда сказал, что «Пистолс» – его любимая группа, его тут же приняли в наш, вернее академический, театр. Тогда никто из нас и представить не мог, что спустя пять лет этот человек будет рассылать факсы с запретами. Основатель театра «Обала» и его главный режиссер профессор Младен Материч не может использовать свое собственное название?!

После начала войны Младен уехал из Сараева. Не хотел в ней участвовать. Я не знаю ни одного человека, которому этот благороднейший господин когда-либо сделал что-то плохое. Он уехал тихо,