Оно мне надо - Эмир Кустурица Страница 12

Крупный план

2 апреля 1994 года

Когда я размышляю о том, с какой легкостью Годар обрамлял своих персонажей крупным планом, мне кажется, он делал это из эксцентрических соображений, поскольку он и сам такой. Я боюсь крупных планов как черт ладана. Это значит, что целая вселенная становится менее важной, чем лицо. Это значит, что ты веришь: человек столкнулся с крупной дилеммой, – если хочешь, чтобы из всей вселенной было видно только лицо героя. Это большая ошибка.

Я объясняю все это актерам, а они смотрят на меня коровьими глазами и заявляют, что у них в фильме слишком мало крупных планов.

И актерское горе неизбывно. Объясняй ты, брат, ситуацию сколько хочешь, но дай крупный план.

Погружаюсь в депрессию

3 апреля 1994 года

Съемки становятся все труднее, а моя жизнь – невыносимой. Мы нарушили все сроки, я впадаю в депрессию. Из моих страданий меня больше не может вытащить даже материал из подвала, который Вилко снимает идеально. Из Парижа одни предупреждения. Начинаются препирательства с Пьером Спенглером. Не знаю, обманывает ли он меня, говоря, что в Праге нельзя будет использовать черный дым. По его словам, в Праге строгие правила, никакого черного дыма, он вреден для чешских легких. Если посмотреть на то, что мы вдыхаем, – это то немногое, что нам нужно.

В фильме «Андерграунд» есть ангел по имени Бауми. Если бы не дух Бауми, боюсь, давно бы все пропало. Всякий раз, когда я готов рухнуть от усталости от кино и от жизни, этот человек из шестьдесят восьмого возвращает меня в вертикальное положение.

Убью этот фильм

4 апреля 1994 года

Я счастлив, потому что утром Майя сообщила из Парижа, что у моей мамы хорошие анализы. Рак не распространяется, и это самое главное. Неправда, что человеку для счастья надо мало. Человек торгуется сам с собой, когда утверждает нечто подобное. Надо ужасно много.

Мы снимали всё по плану. Это один из тех редких дней, когда дела идут хорошо. Итак, в жизни и в кино все совпало, что случается нечасто. Но что касается фильма, дела идут неважно, все пошло наперекосяк, и я считаю, что пришло время радикального поворота. В любом направлении, так как они все скрыты туманом.

Продюсеры не хотят, чтобы съемки фильма продолжались в Белграде. Говорят, мы находимся в критической фазе, не хватает 800 000 долларов. Думаю, это было бы финансовым спасением, но я убью этот фильм, если кафкианский дух с пражских фасадов перейдет на его эмульсию.

Сплошная линия

6 апреля 1994 года

День освобождения Сараева, день бомбардировки Белграда[46], День независимости Боснии и Герцеговины. Всё в один и тот же день. Кому-то понадобилось эти дни втиснуть в один. И я проникся духом торжеств. В тот день я насилу проснулся и решил уйти из режиссуры. Окончательно и бесповоротно. Если продюсерам нет дела до моих страданий, пусть сами заканчивают «Подземелье». Собираю вещи и сбегаю. Актеры следуют за мной. Эти, из продюсерской группы, глазам своим не верят. Они думают, что это какой-то вирус, который пройдет. Они еще увидят, с кем решили поиграть. Просят меня поговорить с Фонлюпом, руководителем продюсерской группы. Я отказываюсь и сообщаю, что не хочу никаких переговоров.

Вилко Филач, оператор, натуралист, человек, которого я встретил в коридоре колледжа Градебны на первом курсе обучения в Праге, все меньше и меньше понимает мою маниакальную преданность кино. Наша встреча тогда в Праге была эпичной, как в фильме «Пугало»[47]. Мы встретились точно так же, как Аль Пачино и Джин Хэкмен. У него были спички, а у меня сигареты. Дружба с Вилко – самое благородное товарищество, которое только можно себе представить. Старше меня на два года, он уже имел опыт работы в нескольких значительных учебных фильмах. Он был единственным великим оператором, не использовавшим отраженный от пенопласта свет. Операторы немного поднадоели с этой игрой света, который ослабевает по мере достижения человеческого лица или любого объекта. Вилко был другим. Прямой, но приглушенный свет. Это была его идея такого использования освещения. Никогда еще ни один оператор не подвергал воздействию света человеческие лица и сцены с таким контрастом и страстью.

После всех совместных приключений, пяти фильмов он выглядит как человек, с которым расставание неизбежно. Главное, чтобы оно не было таким же драматичным, как встреча. Человек, наблюдавший за моими фильмами, не может вынести мук, через которые надо пройти, работая над «Подземельем». Это я могу понять. Так же, как я понял, когда в «Аризоне» он принял сторону художника-декоратора Кляковича, а я покинул съемочную площадку, обиженный и одинокий. Тогда мне подумалось, что, хотя мы и начали карьеру вместе, это вовсе не обязано длиться вечно. Однако на этот раз, выбирая между более комфортной жизнью и бешеным темпом, который я навязываю, он предпочтет первое. Он влюблен, после нескольких распавшихся браков, в некую Франю, и эта женщина мне совершенно не нравится. Я спросил, продолжит ли он съемки в Белграде за сниженный гонорар, чтобы мы могли вообще закончить фильм. Моим аргументом было согласие актеров. Он ответил, что он не актер и нечего его с ними путать. Не знаю, сказал ли он это потому, что его бывшая жена была актрисой.

– Свобода! – орал я в открытое окно машины.

Больше никаких обязательств, я не хочу заниматься кино, впереди маячат извилистые дороги, а вместе с ними еще более неопределенное будущее. Итак, в школу не идем, полная свобода.

Засыпаю с ощущением, что через мою голову проходит сплошная линия на шоссе.

Будем снимать в Белграде

7 апреля 1994 года

Просыпаюсь с мыслью, что, пока я бегу по туннелю и ожидаю увидеть свет, в конечном итоге меня собьет какой-нибудь огромный встречный поезд. На этот раз все в точности наоборот.

В будапештском отеле «Интерконтиненталь» мы встречаемся с Жан-Франсуа Фонлюпом, Максо, Даниелой и милой дамой Шарлоттой в сопровождении Пьера. Фонлюп прилетел на частном самолете, и, пока мы его ждали, в окно я наблюдал собачью свадьбу на набережной Дуная. Превратиться бы мне в собаку. Все это из-за весны и моего твердого решения не отказываться от