Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев Страница 3

на отару орел, не выследил ли он ягненка, — да так и замер, глядя на выплывающих к середине неба черных птиц с неподвижными крыльями. Табунщик, сдерживая вздрагивающего под ним и приседающего коня, завороженно тянулся взглядом за самолетами, пока глухой топот сотен копыт не сорвал его с места. Женщина, собиравшая в степи навоз на топку, припадала к земле, ища у нее спасения, и, накрыв голову сумкой с кизяками, в ужасе бормотала: «Пройди стороной, пощади дом родной!..»

А от хотона разливалось широко по степи, словно выплеснувшаяся из берегов река, великое кочевье. Единственным спасением от этой железной, угрожающей сверху крылатой силы было рассыпаться по степи, слиться с самой землей, врасти в нее.

Но самолеты не сбрасывали бомбы и не стреляли. Они шли, не снижаясь, на восток, к Волге, где была их главная цель. Поразив ее, они уничтожили бы и эту, слепо мечущуюся внизу чужую и ненужную им жизнь. И та легкость и даже кажущаяся небрежность, с которой злая сила обрушилась на этот живой, заполонивший собой всю степь поток и ушла вперед, была не менее страшна, чем жестокая бомбежка или обстрел. Все это словно бы обрекало беженцев на гибель, приговаривало их к смерти.

Однако ни обезумевшие от страха люди, ни измученные животные не понимали этого. Решив, что на сей раз все обошлось, они, успокоившись, снова собирались в один поток и двигались по пыльному Сталинградскому тракту дальше, к Волге и за Волгу. И снова глухой шум заглушал все вокруг, и сухой, душный запах пыли забивал привычный степной дух.

Полтора месяца калмыцкая степь служила как бы двумя берегами для этого нескончаемого потока. Но две недели назад этот бурный поток стал подмывать берега — началась эвакуация колхозов и совхозов западной зоны республики. А последние трое суток эвакуировался и колхоз имени Куйбышева, который находился в самом хотоне Харнуд. Угоняли скот, вывозили инвентарь и имущество.

Опустевшая конюшня стояла на северном скате невысокого бугра, а саманная мазанка Найты́ Дава́ева — на южном, между конюшней и хотоном. По утрам Найта и его жена Амархан шли на работу в разные стороны: Найта поднимался на бугор, за которым была конюшня, а Амархан поспешала вниз, в селение. У подошвы она оглядывалась, и иногда ей удавалось проводить взглядом мужа, который только приближался к вершине. Порой он уже успевал перевалить за бугор, и тогда его темная фигура отчетливо виднелась на фоне ясного рассветного неба. Найта же не оглядывался никогда, даже в пору их молодости; если он шел по делу, то и думал только о деле. А с той поры, как хромой Овша́ Баври́ков привел из элистинской госконюшни двух племенных жеребцов, Найта был полностью поглощен мыслями о лошадях.

Особенно много работы было у него весной, когда из табуна пригоняли конематок. Знакомый бугор весной линял, обрастая новой, молодой, зеленой травой. Вся степь меняла окраску в это время года, превращаясь из темно-бурой в зеленую, полыхая алым огнем распустившихся тюльпанов, по соседству с которыми трава казалась еще зеленее, а сами тюльпаны — еще более багровыми. Горьковатый сочный дух стоял над землей, несильный ветер перемешивал его так, что у людей и животных кружились головы. Амархан, как молодая, сбегала с бугра по натоптанной извилистой тропе, густо заросшей с боков мелкой травой. И как ни торопилась, она помнила о муже, который поднимался в это же время на зеленый бугор с другой стороны. Но особенно это случалось весной, именно тогда ей хотелось чаще обернуться, чтоб еще раз увидеть знакомое очертание фигуры мужа. Но этой весной ей не на что было надеяться — уже прошло полгода, как Найта ушел на фронт одновременно со старшим сыном Басангом, которого призвали в армию прямо из института. С племенными жеребцами — а их было уже двенадцать — оставался один Овша Бавриков, старший конюх. Но позавчера и он откочевал к Волге. И уже не доносились из-за бугра голоса сытых коней, то игривые, то бешеные, если они что-либо не поделили.

После двухмесячного оглушающего шума в хотоне было непривычно тихо, как будто опустевшие дома прислушивались к себе. Поэтому звуки, знакомые Амархан с самого детства, — звук молока, ударяющего в подойник, призывное ржание лошади, собачий лай — все это, замечаемое раньше лишь в самых редких случаях, сейчас назойливо лезло в уши.

Также было и с запахами. Тяжелый сухой запах пыли, который принесло сюда великое кочевье, ушел как-то сам собой, по мере того как затих, а затем и совсем заглох шум проходивших мимо людей, телег, лошадей и скота. Но рядом со вновь воцарившими, остро ощущаемыми запахами родной степи возник новый, чужой запах горелой бумаги. Вроде бы и не так уж много писанины было у них в правлении, однако всяческих бумаг оказалось огромное количество. И даже порывистый степной ветер, вольно бродивший по не стесненному искусственной планировкой домов хотону, не мог вытянуть этот запах — тоскливый запах пожарищ, запах людской беды.

В мазанке было темно, и Амархан провозилась с хоормегом[8] дольше обычного. Дети сидели за столом. Арслан терпеливо ждал, а Хюрюмчя ерзал на табуретке и тайком отщипывал кусочки от лепешки. Не выдержав, он спросил:

— Аака[9], а что будет, если ты зажжешь коптилку?

— Как что? Немецкий самолет сразу увидит наш дом, — ответил за хозяйку Арслан. — И вместо хоормега ты получишь на ужин бомбу.

Некоторое время Хюрюмчя молчал.

— А бомба какая? — спросил он, нарушив воцарившуюся тишину. — Больше нашего дома?

Арслан рассмеялся.

— Ну ты даешь! Самолет и не поднимет такую. Самая большая бомба — как кадушка из-под кумыса. Я видел в школе на плакате. На нас такую не бросят.

— А какую? — не унимался Хюрюмчя.

— Может, с ведро… — не очень уверенно ответил Арслан.

— А что сделает такая маленькая бомба нашему дому?

— Поломает трубу. И всё!

— Как это — поломает трубу?..

Амархан, не отрываясь от работы, следила за этим разговором. Потом она поставила миску с хоормегом на стол и выложила ложки.

— Бомба, мама, — отозвался Хюрюмчя, хватая ложку. — Дай мне еще лепешки.

— Какая бомба? — переполошилась Амархан. — А где твоя лепешка? Я уже дала вам.

— Да он уже слопал! — Арслан отломил от своей лепешки половину и положил ее перед братишкой. — Он у нас ударник, стахановец по части еды.

Хюрюмчя весело заговорил, набив полный рот:

— Арслан пугает меня. Говорит, что немецкий самолет сбросит бомбу на наш дом, если мы зажжем коптилку. А я не боюсь, пускай бомбит. Подумаешь, ведерко упадет с неба