Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев Страница 2

— Милая моя, не видала ли ты злого духа Араху? — спросил на бегу богатырь.

— Спасибо, мой нареченный, что пришел проведать меня. Зачем тебе злой Араха? Лучше я напою тебя чаем, прокачу на своей золотой колеснице с серебряными бубенцами, — отвечала красавица Луна.

— Нет, я должен догнать и убить Черного дьявола, пока мой аршан не сделал его бессмертным. Тогда Араха уничтожит все живое.

— Он скрывается там, — и Луна указала в сторону высоких гор. — Если тебе нужна будет моя помощь, знай — я всегда рядом.

Взбежав на вершину горы Богдо-Цаган уула, богатырь увидел Черного дьявола. Тот спускался с неба на землю, извергая изо рта длинные языки пламени. «Если он спустится ниже, на земле все погибнет», — подумал Арья Була. Схватив Араху за волосы, он рассек его тело острым очиром[6] пополам.

Нижняя половина Черного дьявола упала в степь, а верхняя, изрыгающая огонь, хотела проглотить богатыря. Но тут зазвенели серебряные бубенцы на колеснице Луны. Красавица подала Арье Буле золотую цепь, и они вдвоем навечно привязали к золотой колеснице верхнюю половину туловища Черного дьявола.

Разъяренный Араха гневно воскликнул:

— Вы думаете, что одолели меня? Нет, через месяц моя нижняя половина, упавшая на землю, вырастет до неба и срастется с верхней. А яд, который я оставил вместо твоего аршана, сожжет и отравит на земле все! Ты, Арья Була, останешься один в пустыне! Вот тогда-то я и посмеюсь над тобой от всей души!..

Арья Була стрелой помчался на землю. Оставленный Арахой яд уже переливался через край сосуда. Чтобы не дать ему разлиться, богатырь стал лихорадочно пить смертоносную жидкость. Но тотчас рядом оживала отсеченная нижняя часть туловища Черного дьявола.

И тут на помощь своему мужу-богатырю пришла красавица Луна. Она высыпала из подола землю на оживающую часть дьявола и завалила ее.

— Продолжай, Арья Була, делай свое дело, а с этим я справлюсь сама, — сказала она.

Богатырь снова принялся пить яд. День пьет, ночь пьет, а яд в сосуде почти не убывает. Наконец через месяц сосуд опустел, а сам Арья Була почернел, как головня.

Луна тоже заканчивала свою работу, и там, где была нижняя половина туловища дьявола, теперь высился курган. Но земля все еще продолжала шевелиться. Тогда Арья Була попрощался с Луной и лег на вершине кургана. Так он лежал многие и многие годы, пока земля под ним перестала шевелиться, а сам богатырь превратился в черный камень, навечно замуровав выход Черному дьяволу.

С тех пор тот курган и называется Черным дьяволом.

Араха, узнав, что ему никогда уже не придется соединиться с нижней половиной своего туловища, грозно прорычал:

— За то, что Солнце указало дорогу Арье Буле, я буду раз в четыре года проглатывать его, а его невесту Луну — раз в четыре месяца. Всякий же, кто заедет в новолуние на курган, будет приговорен к смерти.

— На земле еще родится человек, подобный Арье Буле, — сказала красавица Луна. — И черное зло будет попрано копытами его коня!..

II

Амарха́н доила корову и прислушивалась к громкому звуку, который издавала напористая струйка молока, ударяясь о дно жестяной посуды. Подойник быстро наполняется, белые струйки, то прямые, то косые, взбивают густую пену, и звук делается шипящим. И чем пышнее белая кипень, чем короче перекрученная от напора, ровная струйка, тем слабее слышится этот звук.

А теперь слышно, как корова жует жвачку. Мерный глухой звук челюстей, перетирающих траву. Остановка. Слышно, как проходит по пищеводу новая порция жвачки (а при свете можно разглядеть этот, катящийся вверх по коровьему горлу, комок). И снова мерные глухие звуки, изредка прерываемые шумным вздохом.

Сбоку в отворенную дверь видно темное небо позднего вечера, все в звездах, как самодельная терка с мелкими дырочками, пробитыми гвоздем.

До слуха Амархан доносится тягучее мычание соседской коровы. Ее Рыжая, перестав жевать, медленно поворачивет голову в сторону густого вязкого звука, и Амархан, заметив блестящий коровий глаз, сразу же представляет себе всю ее ласковую, знакомую морду. Короткое лошадиное ржание долетает откуда-то издалека: привычное ухо степняка сразу лее распознает оклик матери, подзывающей жеребенка. А по всему хотону, словно соревнуясь друг с другом, перебрехиваются собаки, не тревожно, почуяв близкую опасность, а как бы обсуждая последние новости. Столько новостей, а они два месяца не слышали друг друга.

Два месяца назад вдруг повалили через степной хотон многотысячные коровьи гурты, овечьи отары, табуны знаменитых донских конезаводов. Шли они все главной улицей, которой в черте селения был Сталинградский тракт, и словно продавливались сквозь строй домиков, как сквозь цедилку. Тогда-то хотонские псы и кинулись облаивать чужое кочевье, но, надсадив глотки, задохнулись в непроглядной пыли и ошалели от обилия конских, коровьих, овечьих ног, тележных, аробных, тракторных и автомобильных колес, которые все шли и шли безостановочно мимо. Одна за другой собаки убегали в свои дворы, затравленно залезали в будки, в сараи, в сенцы. Время от времени, когда во двор заносило отбившуюся телку, или заворачивал попить черный от солнца и пыли верховой, или изнемогающий от усталости старик, подросток или женщина, — собаки яростно облаивали их, высовываясь из своих укрытий. Но их не замечали, и они пятились обратно, оттесненные шумом великого кочевья.

Два месяца хотон Харнуд не слышал ничего, кроме этого шума. Словно вернулась из дали времен пора великих перекочевок с востока на запад и с запада на восток, память о которых жила в легендах и в крови у степняков. Злая сила гналась по пятам за людьми и животными. Многие представляли себе ее по фотографиям в газетах, по кадрам кинохроники, но что можно понять по фотографиям, а кинохроника — нечастый гость в хотоне и в мирное время (а сколько их таких в калмыцкой степи!) — теперь совсем забыла дорогу в Харнуд. И поэтому все, что несло с собой это страшное нашествие, степняки пока еще представляли себе весьма и весьма смутно.

Но однажды эта сила предстала пред ними во всей своей страшной реальности. Небо на западе, в стороне

Элисты, дрогнуло. Прерывистый низкий звук родился где-то далеко в пыльной высоте. Он вибрировал на одной ноте, напоминая старикам звук, который издавали большие медные трубы — гангли́ны и бюря́ — из хурульского[7] оркестра. Этот уверенно-равнодушный звук летящего железа не смог заглушить шум кочевья, но, тяжело навалившись, придавил его к земле.

Чабан в степи запрокинул голову, точно высматривая, не заходит ли