Смерть позвонит сама - Андрей Анатольевич Толоков Страница 69

– Почему сразу не скрылись?

– А зачем сразу? Я не один год в прокуратуре работал. Многие вещи понимаю. Если следят, значит, арестовывать еще рано. Да и Регинский был не в курсе. Я же его как книгу читал. Поэтому решил спокойно уехать. Взять отпуск за свой счет и уехать. За несколько дней до этого, как чувствовал, в кассе взаимопомощи три тысячи взял. На год бы мне этих денег хватило, это точно. Вспомнил, что Регинский просил утром заехать в отдел милиции. Он там портфель свой оставил. У Ильина в кабинете. Я раненько приехал. Ильина еще не было. Тут смотрю, стоит «буханка» их оперовская. Случайно подошел к водителю Сашке. Разговорились. А он говорит, что с Сан Санычем едет в лагерь пионерский, под Тихомировку, мальчишку-свидетеля забирать. Я все понял. Я же искал этого пацана. Он дома не появлялся. А спрашивать было не у кого. Не мать же его пытать? Тут на тебе. В лагере он. Я все понял. Поехал к Регинскому в отпуск отпрашиваться, а этот хрыч ни в какую. Тогда плюнул я и решил смыться. Из окна вижу, опер этот из области стоит у входа. Это за мной. Прошел через двор в хозсклад. Там решетка хилая. Выбил ее, и все. Ищите меня. На автобазе старенький «козел» стоял. Я знал, что на ходу машина. Сторожу червонец дал, сказал, что надо к бабе в Быковку съездить. Он не возражал. Я в лагерь. Пацана прихватил – и обратно в город. «Козла» в овраге за стекольным бросил. Дальше ты все знаешь. – Лапшин глубоко вздохнул. – Как меня просчитали, не пойму.

– Немирович, – тихо произнесла Баринова.

Лапшин от злости снова сильно стукнул кулаком по столу.

– Неужели, Лапшин, вы надеялись, что эти ваши преступления останутся безнаказанными?

– Я об этом не думал.

– А вы не задумывались над тем, что это молодые женщины. Им жить и детей рожать. Мы после войны население восстановить не можем. Двадцать миллионов недосчитались. Вы об этом, конечно, не думали. Вы фашист, Лапшин.

– Я больной человек. Меня Шура до этого довела. Лечить меня надо.

– Лучшее лекарство для вас – это пуля в затылок.

Лапшин поднял глаза на следователя и побледнел. Баринова сложила бумаги в портфель и, не прощаясь с Лапшиным, вышла.

Эпилог

Полная пузатая луна разгоняла темень летней ночи. Опять, как и месяц назад, Костя сидел на полке в душном, раскаленном за день беспощадным солнцем вагоне. Опять мерно постукивали колесные пары. Опять через приоткрытые окна слабый ночной ветерок пытался остудить спящие людские тела. Немировичу не спалось. Нет, не оттого, что было жарко, а оттого, что уезжал он от людей, которые всего за месяц стали ему близкими.

Какой все-таки интересный наш народ. Мы так тяжело допускаем к себе чужаков. Мы неприветливы и недоверчивы. И не стесняемся этого, сразу даем понять: ты здесь не нужен. Мы такие хмурые, такие колючие. Загадочность русской души – это ее закрытость. Но стоит только чуть отворить створки, как сразу виден свет. Свет добра, сострадания, искренности. У нас написано на лице ровно то, что написано. Никакого двойного смысла. Любим – значит любим. Ненавидим – значит ненавидим. Дарим – значит дарим. Воруем – значит воруем. Хорошо ли это, плохо ли? Кому как, но это мы. И другими мы не будем. Такими нас сделала наша земля, наша история, наша вера.

Немировичу бы радоваться. Он ведь так хотел вернуться в родную Москву. Теперь, когда его ссылка позади, он грустил. Конечно, он будет скучать по Витьке Бауэру. По огромному и нахрапистому Сан Санычу Мантуленко. По Ильину, который так хотел его, Немировича, упростить. По Славке Волкову. Это простые люди из советской глубинки, которые честно и бескорыстно делают свою работу. Но самая печаль – это то, что Алена с ним не поехала.

* * *

Вечер. Уже неделя, как все страсти, связанные с поимкой злодея Лапшина, улеглись. Отдел занялся своей рутинной работой. Костя, вот-вот собиравшийся выскочить в направлении универмага, наткнулся в коридоре на Николая Ивановича.

– А я за тобой, Немирович, – сказал Ильин и, резко развернувшись, пошел впереди капитана. – Пошли. Там тебя к телефону.

Там, это, скорее всего, в кабинете начальника. Так и было. Костя взял трубку.

– Слушаю, Немирович.

– Герой, герой. – Костя узнал голос Кривошеева. – Прославился на все МВД. Начальник управления спрашивал вчера про тебя. Как это, говорит, мы такими кадрами разбрасываемся. Так что собирайся, Станиславский. В понедельник чтобы был здесь. Квасненко уже готовит парткомиссию. Выговор с тебя снимать будут.

– А как же моральный облик строителя коммунизма? – с издевкой произнес Костя. – Я же завалю всю стройку.

– Не ерничай, Костя. Ты сегодня на коне. Так держись на нем и особо нос не задирай. Ты большое дело сделал. Я тебе, как бывший историк, скажу: успех – вот что создает великих людей.

– Вы так про меня говорите, я сейчас загоржусь.

– Это не я сказал. Это Наполеон Бонапарт. Ты расслышал, когда тебе надо приехать? – переспросил Вячеслав Романович.

– Так точно.

– Жду. До встречи.

Кривошеев положил трубку так быстро, что Костя даже не успел попрощаться. Он поднял голову и увидел нахмуренного Ильина.

– Уезжаю, Николай Иванович, – сказал Немирович.

– Ну и уезжай, – как-то обиженно произнес Ильин. – Я сразу знал, долго ты у нас не задержишься. Дела передай обратно Мантуленко и свободен.

Ильин даже не пытался скрывать, что сильно расстроен. Косте нечем было утешить начальника. Он развернулся и собрался выйти.

– Когда тебе надо быть в Москве? – спросил Ильин.

– В понедельник.

– Ага. Значит, билет возьмешь на субботу. Понятно. Иди.

Алена знала, что Костя придет сегодня, чтобы проводить ее до дому. Она ждала около служебного входа. Домой пошли пешком. Как-то сегодня было не очень радостно. Немирович не знал, как начать разговор об отъезде. Он уже несколько раз говорил Алене, что намерен ее забрать с собой, но каждый раз девушка не могла принять решение без мамы. Поэтому Костя решил начать этот разговор в присутствии Марии Федоровны.

– Проходите, Константин, – пригласила Мария Федоровна Костю. – Поужинаете с нами?

– Спасибо. Отказываться не буду.

Сели за стол. Мария Федоровна вытащила из духовки противень с запеченной рыбой, картофелем и сырной корочкой. Сказать аппетитно – это ничего не сказать. Костя ел молча. Мама Алены все это время не