Смерть позвонит сама - Андрей Анатольевич Толоков Страница 68

– Светлана Пурлова, жена вашего родственника, на женщину неподобающего поведения была совсем не похожа. Ее-то почему задушили, Лапшин?

– А как с ней надо было поступить? Она Жорку на улицу выгнала. Что, думаешь, просто так? Нет! Я ее в исполкоме с мужиком видел. При галстуке, такой важный. А Светка перед ним глазками моргает, задом вертит. Одна порода. Тогда решил Светку убрать, чтобы Жора нормально пожил. Она ко мне в машину села. Ну я ей мозги запудрил. Завез в посадки и задушил. Это, конечно, сложнее, чем ножом пырнуть, но зато крови нет.

– В таксофон зачем отнесли?

– Я ее сначала там бросил. В лесополосе. А потом выезжать стал и увидел эту будку. Не знаю зачем. Так захотелось. Настроение было хорошее. Да и Светка не сопротивлялась. Я люблю, когда меня слушаются.

– А Короленко вас не послушалась?

– Зинка?

– Да, Зина Короленко, – уточнила Любовь Ивановна.

– Она наглая, подлюка. И глупая. Я удавку в машине забыл. А до нее метров сто было идти. Не возвращаться же. Ломик увидел в углу и отоварил Зинку. Потом за стол ее стал усаживать и рубашку кровью испачкал. Пришлось Валентину подарить. Жалко, новая была. Индийская. Носил бы и носил.

– То есть рубашку вам, Лапшин, жалко, а женщину нет? – Баринова понимала, что зря задала этот вопрос, но сил сдерживать себя оставалось все меньше.

– А что ее жалеть?! Что ее жалеть?! – начал повышать голос Лапшин. – Она Семену рога наставляла у всех на глазах. У нее мозги не в голове, а ниже пояса. Что ее жалеть? Да что я тебе объясняю? Все равно не поймешь. Ты никогда в нашей шкуре не была.

Ах, как же много сейчас Баринова хотела высказать этому извергу. Как хотелось ей вцепиться в его бессовестные глаза. Как не хватало в руке тяжелого предмета, по которому плакала аккуратно стриженная голова Лапшина. Сердце Любови Ивановны громко и часто забилось. Она даже хотела закончить допрос и выйти, но делать этого было нельзя. Такая у нее работа. Такой круг ее общения. Терпеть. Играть роль совершенно нейтрального человека. Более того, надо располагать к себе преступника, убийцу, иначе всех подробностей не узнать.

Баринова достала из сумочки пачку «Опала». Да, давно она не прибегала к этому средству успокоения. Уж несколько месяцев, это точно. Покопалась в сумке – спичек нет. Любовь Ивановна постучала в железную дверь. Открыл конвойный.

– Огонек есть? – спросила следователь.

Сержант молча достал из кармана коробок спичек и дал прикурить. Жадно затянувшись несколько раз, Любовь Ивановна успокоилась и опять присела напротив Лапшина.

– Волнуешься, Любовь Ивановна? – с ехидной улыбкой спросил Лапшин.

– Скрывать не буду, – призналась Баринова. – Как представлю бедную Зину с пробитой головой, так дурно становится.

– Так не представляй.

– Стараюсь. А телефонную трубку зачем ей в руку вложил? Фантазия разыгралась?

– Я когда зашел в эту сторожку, она с кем-то по телефону любезничала. Меня увидела, трубку сразу бросила. Я представил себе Шуру, когда она с хахалем по телефону лобызалась. Вот и решил, пусть будет так.

– Про Аллу Соловьеву могла бы уже не спрашивать, но надо.

– Эта проститутка вообще первой должна была стать, – охотно начал говорить Лапшин.

– Вот как? Сильно мужа обидела?

– А ты как думаешь? День рождения был у Копыловой в прокуратуре. Я-то маленький червячок. Меня туда не приглашали. Но прокурора я в машине ждал. Тут Регинский выходит и говорит, что надо съездить за водкой. Не хватило им. Садится ко мне Соловьев Миша. Поддатый сильно уже. И давай мне рассказывать про свою Аллу. Как она с Курбатовым крутит. Ничего не боится. А Алка – она красивая. Она мне нравилась. Я бы ее не задушил. – Лапшин поморщился и начал с остервенением чесать голову. – Я бы ее не задушил, – повторил он.

Баринова не вмешивалась в его монолог. Она наблюдала за непонятными страданиями душегуба и ждала.

– Я ведь хотел ее отпустить, – продолжал говорить Лапшин. – Зачем она это сделала? Зачем сказала? Дура.

– Что она вам сказала? – не сдержалась Любовь Ивановна и подтолкнула Лапшина.

– Что сказала? – переспросил Анатолий. – Что сказала?

Ноздри у него раздулись, уголки губ приподнялись, как будто он собирался зарычать.

– Она выпивши была. Села ко мне в машину. Юбка короткая, белая. Ногу на ногу положила. И просит отвезти ее к воинской части. Там дома эти, где офицеры живут. Я всю дорогу на ее ноги смотрел. Запах от нее такой приятный. У меня забурлило все внутри. Как в молодости. Как первый раз с девушкой. Я даже почувствовал, что мужская сила просыпается. Мне было так хорошо. Хотелось ехать и ехать. Она говорит: «Останови здесь, между домами. Я приехала». А мне отпускать ее не хочется. Не знаю как, но рука моя на ее коленку опустилась. Кожа такая мягкая, теплая. Она взяла и ноги раздвинула. Приглашает мою руку туда… туда. А сама смотрит так хитро-хитро. Я по ноге поднимаюсь все ближе, под юбку. А она вдруг ноги сильно сдвинула и засмеялась. Смеется и говорит: «А Шура сказала, что ты импотент! А ты мужик нормальный. Ладно, Толик, ты не в моем вкусе. Простоват. Прости». Зачем она это сказала? Зачем? Дура!..

Вышла из машины и в телефонную будку пошла звонить. Я не мог ее упустить. Взял под сиденьем удавку, оглянулся – вокруг никого. Дверь таксофона открыл и задушил ее. Плакал потом. Алку жаль было. Ну зачем она это сказала?

– А вещи из сумочки забрали, чтобы было похоже на ограбление?

– Нет. Я духи искал. Запах ее духов хотел себе оставить.

– Те, что у вас дома нашли, «Пани Валевска»?

– Да. Соловьев говорил, что ей иностранные духи Курбатов подарил. Она и не скрывала. Такая была. Он возмущался, а она говорит, мол, не можешь красивую женщину содержать, терпи. Не хочешь – разводись. Вот такая была.

– Как узнали про Диму Казакова? – продолжала допрос Любовь Ивановна.

– Это про пацана, который меня видел?

– Кто вам о нем рассказал? Регинский опять или кто?

– Нет, прокурор тут ни при чем. Я уже чуял, что этот москвич Немирович на меня глаз положил. Хитрый сучонок! Он в то, что нож под ванной у Обреза оказался, сразу не поверил. Регинский все возмущался.