Инженер смерти - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 4

— Садись, Аркадий, — произнес он, подвигая ему через стол папку. — Теперь это твое дело. Официально. Убийство в библиотеке на Кирова старика-ветерана — это ограбление, судя по всему. Только не вникай слишком глубоко, а? В принципе, уже все понятно. Простая история, заурядная. В Москве таких воров пруд пруди, ищи ветра в поле. Закроешь быстро — и ладно.

Никитин взял папку, перелистнул страницы; его пальцы задержались на отчете, и в памяти мелькнул стол в библиотеке с крошками от резинки.

— Благодарю, товарищ полковник. Но вот что я думаю: дело-то как раз не простое. Выглядит заурядным, а внутри — сплошные загадки. Первая на виду: почему грабитель выбрал детскую библиотеку в качестве места, где можно поживиться? Не ресторан, не вокзал, где народ с кошельками? А библиотеку! Здесь же книги да дети. Похоже на продолжение чего-то большего.

Пинчук откинулся в кресле, усмехнулся — уже напряженно, без веселья, — и в паузе раздалось лишь его шумное дыхание. Его взгляд чуть потяжелел, хотя он все еще обращался к следователю на «ты».

— Эх, Аркадий, упрямец ты. Зачем копать, где ничего нет? Вор попадется на другом деле — вот и получит за все сполна. А насчет библиотеки… Да полно причин, почему грабитель туда сунулся. Может, от жары спрятался — июль на дворе, асфальт плавится, а в тихом уголке прохладнее, чем на вокзале в толпе. Или увидел старика через окно — одинокий, с орденами, — подумал, что у ветерана пенсия в кармане или трофей какой из Европы. А то и просто забрел случайно, голодный, озверевший, а там увидел легкую добычу. Москва большая, Аркадий, люди шастают где попало — из коммуналки в коммуналку, из очереди в очередь. Не делай из мухи слона.

Никитин помолчал, взвешивая слова. Его убеждение никуда не ушло — оно только усиливалось. И еще Никитин почувствовал легкий прилив раздражения, но подавил его. Он мимоходом подумал об Орлове, этом ловкаче с досадой в глазах, который уже побывал здесь и сумел убедить полковника в том, что дело типичное.

— Допустим, причины зайти в библиотеку есть, — мягко возразил он. — Но вторая странность — книга. Зачем убийце забирать с собой библиотечный том? Это же улика чистой воды — с пометками, штампами. И ценности никакой: старое издание Гёте на немецком. Кому он ее продаст? На рынке не возьмут: спекулянты фарцовкой занимаются, а не поэзией. Не вписывается в простое ограбление.

Пинчук хмыкнул, потер усы — движение было уже с ноткой раздражения.

— А кто сказал, что он ее продавать собрался? Может, в горячке схватил — подумал, трофей довоенный, ценный, или просто на растопку для буржуйки. В бараках на окраинах бумага на вес золота: самовар разжечь, самокрутку сделать. Или нервы сыграли — убил и схватил первое попавшееся, чтоб позу телу придать, видимость создать. Угомонись, Аркадий, это трата времени, ресурсов. Закрой как типичное — и вперед, к настоящим.

Никитин не отступил, его пальцы крепче сжали рукоятку трости.

— А крошки от стиральной резинки на столе? Что человек мог старательно стирать в библиотечной книге? Не свои же переводы он правил! Что-то он там вычищал.

— Какие крошки от резинки? — захлопал Пинчук глазами, и Никитин понял, что Орлов не внес этот факт в протокол осмотра места происшествия. Но объяснить начальнику он не успел. Пинчуку уже надоело — он махнул рукой, в глазах мелькнуло раздражение, хотя голос остался ровным, с той же притворной мягкостью. — Ладно, Аркадий, иди работай. Но не затягивай. И вообще, у соседей своих учись. Слышал новость? В соседнем районе участковый совершенно случайно обнаружил семь стволов в мусорном баке.

— Не слышал, — покрутил головой Аркадий. — Чьи стволы?

— В том-то и дело, что никто не знает, как так получилось. Мусор три дня не вывозили, а этот бак был крышкой накрыт, да еще и завинчен. Участковому показалось это подозрительным, он гайки отвинтил, крышку поднял — и ахнул! Целый арсенал.

— Очень любопытно, — признался Аркадий. — Явно оружие было кому-то адресовано. Вот только почему-то не забрали.

— Вот! Учись! — возбужденно произнес полковник и рубанул ладонью воздух. — Палец о палец не ударили, а такой улов! Теперь весь отдел премию получит.

— Понял, — ответил Аркадий коротко, вставая. — Буду учиться у соседей.

— Вот это самое главное, — назидательным тоном сказал Пинчук, и в глазах его мелькнуло что-то жесткое, как намек на возможный переход к принципам. Никитин вышел, вынося с собой из кабинета легкое недоумение от недоговоренности.

Глава 4. Чувство слежки

Город к вечеру остывал неохотно. Двор, как сковорода, держал в себе дневной жар, и только от белья, развешенного на веревках, тянуло влажной прохладой. Уличный рупор бормотал новости: голос ровный и звонкий, будто из металлической бочки. Трамвай грохотал колесами, изгибаясь на повороте.

Аркадий хозяйничал на кухне. Отнес в комнату и поставил на стол шипящую сковородку с картошкой, нарезал хлеб, сало. Нога, как всегда к вечеру, ныла, но он не замечал. Дочка лежала на стуле и тянулась ладошкой к его руке. Он посадил ее себе на колени и принялся маленькой ложкой кормить яблочным пюре. Пюре пахло свежо и сладко, как колхозный рынок по утрам.

— Открой рот, командир, — тихо сказал он и улыбнулся. Девочка прицельным движением захватила ложку, половина пюре осталась на губах, и она с серьезным видом поморщилась: знакомилась с миром по вкусу.

Варя поставила на стол селедку в стеклянной мисочке, поправила полотенце на подоконнике. Вся ее усталость была в движениях — неспешных, собранных. Не глядя на мужа, произнесла как бы между прочим:

— Проверила все формуляры Блинова. Все, что брал за последний год. Пролистала все страницы. Бумага гладкая. Ни потертостей, ни стертых карандашных следов. Чисто. Как из магазина.

Аркадий перевел взгляд на дочь. Ложка с золотистым пюре опять устремилась в направлении девочки.

— Значит, — сказал он, — использовал стиральную резинку он только в отношении Гёте.

— Так выходит. — Варя села напротив, подперла ладонью подбородок и попыталась улыбнуться. — У нас это издание никто никогда не брал, кроме него. Я еще подумала: и что там интересного? Надо хорошо знать язык. А старик увлекся, сидел над ним несколько дней… — Она пожала плечами. — И что-то там стирал.

Они молча поели. В коридоре кто-то пронес ведро, стукнул его об косяк, послышалось недовольное бормотание. Варя, уже убирая тарелки, усмехнулась:

— Скажу тебе смешное. Иду я, значит, с трамвая, и вдруг — будто окликнули. Я оглянулась — и вижу мужчину. Пиджак, рубашка серая, кепка надвинута.