Табакерка императрицы - Сергей Леопольдович Леонтьев Страница 2

– рослая, статная, с густыми чёрными волосами с лёгким намёком на седину, в свои пятьдесят с небольшим она ещё могла дать фору иным тридцатилетним институтским красавицам. Прозвище Профессор заслужила по причине вредности характера. Сдать Анне Авксентьевне, не подготовившись, зачёт или получить на халяву допуск к сессии ещё никому не удавалось. А отработка прогулянного занятия превращалась в испытание посерьёзнее, чем госэкзамен.

Зато к выпускникам, желающим посвятить свою жизнь служению науке, Анна Авксентьевна относилась как к родным и горячо любимым детям. Поступление в аспирантуру на кафедру Харитоновой приравнивалось к угадыванию шести цифр в лотерее «Спортлото». Аспиранты профессора Харитоновой блестяще защищались в самых зловредных учёных советах.

Оксану профессор заметила на одной из студенческих научных конференций, оценила живой ум, способность к аналитическому мышлению и умение выделять главное из массы разрозненных фактов.

– У вас, милая моя, прирождённая способность к научному анализу, – сказала Анна Авксентьевна, отловив Оксану в перерыве. – Заканчивайте институт и поступайте ко мне в аспирантуру…

Через два года новоиспечённая аспирантка Оксана Викторовна Сергеева, в девичестве – Шурова, прилетела в Ленинград, чтобы поработать в библиотеке и обсудить с Харитоновой детали своей будущей кандидатской диссертации. Андрей взял на работе короткий отпуск и прилетел вместе с молодой женой, совмещая приятое с полезным. В библиотеку Ленинградского меда поступали самые последние номера иностранных неврологических журналов, а у него как раз застопорился литературный обзор будущей докторской диссертации.

– Мы, наверное, мешаем вам отдыхать… – начала Оксана, проходя за хозяйкой в гостиную.

Харитонова махнула рукой:

– Перестаньте, Оксана, я же сама вас пригласила. Я часто работаю по вечерам, живу одна, муж умер, детей нет. В институте сумасшедший дом, на мне, кроме кафедры, ещё деканат. Кручусь как белка в колесе. А здесь нас никто отвлекать не будет.

Она повернулась к Сергееву.

– Андрей Леонидович, проходите, не стесняйтесь. Наливайте чай, кофе, – Харитонова показала на журнальный столик, на котором стояли заварочный чайник, полуторалитровый китайский термос, несколько чайных пар, корзинка с сушками, вазочка с вареньем и жестяная банка с дефицитным растворимым кофе[8].

– Кипяток в термосе. А мы с вашей супругой позанимаемся в кабинете. Пойдёмте, Оксана.

Профессорская квартира с высоченными потолками и гостиной, в которой свободно бы разместилась не только их с Оксаной комната в малосемейном общежитии скорой помощи, но и две соседние, произвела на Андрея не меньшее впечатление, чем подъезд и лестница. Заварив кофе, Андрей устроился в удобном кресле, с интересом разглядывая обстановку: тяжёлую хрустальную люстру, старую, но крепкую и ухоженную мебель, напольные часы с маятником, секретер с затейливой резьбой, величественный сервант. Затем достал из портфеля купленный за сумасшедшие деньги на книжном рынке около Финского вокзала «Пикник на обочине» Стругацких, вопросительно посмотрел на прикрытую дверь кабинета и заварил вторую чашку кофе. В конце концов, ему же сказали не стесняться.

Профессор и Оксана вышли часа через два.

– Вам несказанно повезло, Андрей Леонидович! – объявила Харитонова. – У вас не просто красивая, а ещё и очень умная подруга. Это большая редкость, берегите её.

Андрей пообещал беречь, Оксана покраснела, но видно было, что комплиментом довольна.

Харитонова посмотрела на часы.

– Однако, мы засиделись. Прошу простить, мне надо делать инъекцию. Инсулин, – ответила она на невысказанный вопрос гостей, – диабет второго типа, посадила поджелудочную во время блокады.

– Может, я помогу с инъекцией? – предложила Оксана.

– Ну что вы, не надо, я сама, уже не первый год колю.

Они направились в прихожую. Проходя мимо серванта, Оксана чуть замешкалась, бросив взгляд за стекло.

– Ага, заметила! – обрадовалась Харитонова.

– Я ещё когда сюда заходила, заметила.

Андрей недоумённо переводил взгляд то на сервант, то на жену, то на хозяйку.

– Мужчинам не понять, – улыбнулась Анна Авксентьевна, увидев его удивление. – Племянник мой, стоматолог, – последнее слово было произнесено почти с отвращением, – тоже не замечал, пока цену не узнал.

– Можно достать? – спросила Оксана.

– Конечно, только аккуратно, она очень ценная, и не только в денежном выражении.

Оксана открыла стеклянную створку, взяла стоявшую на полке фарфоровую шкатулку. Андрей подошёл ближе, взглянул через плечо девушки. На крышке шкатулки был изображён портрет женщины с короной на голове.

– «Боже, сохраняй Елисавету Первую», – вслух прочитала Оксана надпись, начертанную буквами старого алфавита.

– Елизавета Первая, императрица, – пояснила профессор, – дочь Петра Первого и Екатерины Первой.

– Можно открыть?

– Конечно, милая.

На внутренней стороне на крышке было изображено сражение: всадники и пешие сошлись в яростной схватке. Судя по обмундированию и вооружению, битва происходила давно.

– Кунерсдорфское сражение, – сказала Харитонова, – самое известное сражение Семилетней войны. Тысяча семьсот пятьдесят девятый год.

Заметив растерянный взгляд девушки, улыбнулась.

– Да, Оксана, в школе вы этого не проходили. Русская армия совместно с австрийскими войсками разгромила непобедимую прусскую армию. Я и сама не знала, пока в исторические справочники не заглянула.

Интерес к изделию Харитоновой был явно приятен.

– Наверное, это очень редкая и старая шкатулка? – поддержал разговор Андрей.

– Это не шкатулка, Андрей Леонидович, это табакерка. Раньше принято было табак нюхать, его в табакерках хранили.

– Когда же она изготовлена? В прошлом веке?

– В позапрошлом – тысяча семьсот шестидесятый год, следующий после победы под Кунерсдорфом. Сделана по заказу Елизаветы Первой на Императорском фарфоровом заводе – теперь это Ленинградский фарфоровый завод – знаменитым мастером Виноградовым. Он вскоре после изготовления скончался.

– Надо же, – Андрей покачал головой, – двести с лишним лет, а выглядит как новая.

– Хороший фарфор, если за ним правильно ухаживать, практически не стареет.

– Интересно, сколько она может стоить?

– Был такой замечательный русский историк Николай Кареев, так вот он писал, что истинная ценность вещи определяется не только её стоимостью, но и теми тайнами, которые она хранит. Племянник предлагал пятьдесят тысяч, приводил какого-то немца – покупателя. Я их на порог не пустила. Ко мне, блокаднице, немца привести! А табакерка эта для меня не просто дорогая безделушка. Она принадлежала супруге последнего российского императора Николая Второго. Императрица подарила табакерку своей фрейлине Анне Демидовой. А Демидова подарила табакерку моей матери, состоявшей у неё в услужении.

– Ой, – спохватилась Оксана, – вам же надо делать инъекцию, а мы задерживаем.

Харитонова махнула рукой:

– Подождёт мой диабет, ему не привыкать. Представляете, мама получила табакерку в подарок шестнадцатого июля восемнадцатого года в доме инженера Ипатьева. Вы же из Свердловска – он тогда назывался Екатеринбург. Знаете, что произошло той ночью?

– У нас об этом предпочитают умалчивать, – вздохнул Андрей.

– Той ночью царскую семью и всех, кто с ними был, расстреляли. Если бы Демидова не отослала мою мать с табакеркой домой, не было бы сейчас ни меня, ни табакерки! Кстати, Анной меня в