Исторический криминальный детектив. Компиляция. Книги 1-58 (СИ) - Шарапов Валерий Страница 177

— Да, порой случаются на войне необъяснимые вещи. У самого такое было, — поддержал разговор Старцев. Угостив собеседника папиросой, спросил:

— Федор Поликарпович, а как же такой роскошный автомобиль попал в ваши руки? Насколько мне известно, «Хорьхами» в Германии владели далеко не последние люди: большие чиновники, генералы, партийные бонзы.

Подкашливая от крепкого табака, Хлынов рассмеялся:

— Да вы мой «Хорьх» — то видали?

— Не довелось пока.

— На нем места живого нет! Весь в пробоинах, заплатках; передок, бамперы, крылья — помяты; половина деталей от других машин, ни одного целого стекла. Даже диваны пулями пробиты, словно по машине нарочно целый взвод палил. Покраска — совсем дрянь. А достался он мне по великому случаю…

Покуда Иван мирно беседовал на скамейке с хозяином дома, Александр расхаживал по двору, осматривая различную утварь и автомобильные запчасти, которых здесь пребывало во множестве. На самом деле его мало интересовали грабли, лопаты, ведра, старые полусгнившие черенки, куски проржавевшего листового металла, рессоры и тяги с рычагами. Все это в беспорядке валялось рядом с баней либо было сложено у входа в сарай. Его внимание привлекали следы, оставленные протектором автомобильных шин на размокшей после дождей почве. Следы эти встречались в единственном месте — между воротами и сараем. Там, где росли травянистые кочки, они исчезали, зато на свободной от растительности земле появлялись во всей красе.

Отыскав самые четкие отпечатки, Васильков достал из кармана пиджака сделанные Горшеней фотографии и принялся сравнивать…

— …Худо было, когда выписали из госпиталя. Ты вон, погляжу, тоже с тросточкой — должен понимать.

— Понимаю. У меня и грудь пробита, и плечо. Но это все ерунда — поджило и забылось. А то, что ступню по кусочкам собирали — вот она забыть не дает, — приподнял Старцев свою трость.

До ранения Иван был хоть куда. И в разведке посмотреть, послушать, посчитать, и по молодым девчонкам пробежаться, и на празднике каком после стаканчика-другого отплясать. Теперь же, с возрастом и с появлением трости прыти заметно поубавилось.

Разговор между фронтовиками теплел и с каждой минутой становился все более доверительным. Два офицера, воевавшие в разведке, иначе и не могли. Прошлись в воспоминаниях по фронтам и странам, где довелось бродить по фашистским тылам, по-свойски перешли на «ты». Хлынов преобразился и даже пожалел о том, что не знал о визите коллег-разведчиков, иначе непременно разжился бы бутылкой водки и надлежащей закуской.

— Твоя правда. Мне вообще собирать было нечего — гнить нога начинала. Откромсал ее хирург в госпитале без всякого сожаления. И, как говорится: будь здоров, не кашляй. Хорошо, хоть не по колено. Хотя… — с безнадегой махнул рукой Хлынов, — какая разница? Что по щиколотку, что по колено…

— Не скажи, брат, — возразил Иван. — А если до протеза дело дойдет? Я слышал, будто в подмосковном Подольске открыли артельные мастерские по изготовлению современных протезов. Говорят, штучная работа — каждый подгоняют индивидуально.

— Ты гляди-ка! — радостно заулыбался инвалид. — Вот так новость! А что ж там, небось, очередь? Или как?

— Точно не скажу. Если узнаю — сообщу.

— Вот за это спасибо. Если дойдет до протеза — не откажусь. Никак не могу привыкнуть к костылям, к жалостливым взглядам соседей…

— Да‑а… Так что с «Хорьхом»? Как же он у тебя оказался?

— А с «Хорьхом» просто получилось. Приковылял я после выписки из госпиталя на железнодорожный вокзал венгерского городка Веспрем.

— Госпиталь, значит, в Венгрии располагался?

— В Венгрии. На северной окраине Веспрема.

— Ага. И что же?

— Пришел на станцию и сразу к военному коменданту: так, мол, и так, после госпиталя прошу оказать содействие и отправить на родину. Комендантом на станции служил молодой майор — разбитной такой, симпатичный, деловой. Он в отказ: не могу, говорит, все проходящие эшелоны под завязку. Ну, я тогда к нему старым испытанным методом.

— Это как же?

Хлынов засмеялся:

— Слыхал, что такое палинка?

— Нет, — качнул головой Иван.

— Венгерский фруктовый самогон. Крепкий зараза и очень вкусный. Так вот, раздобыл я бутылку палинки и вечерком к нему — он там же, на станции и проживал…

Слушая краем уха непринужденный разговор фронтовиков, Васильков выполнял свою часть работы. Вот засохшая после нескольких теплых и солнечных дней грязь. На ней отпечатки протектора. Нужно выбрать наиболее удачные, «качественные» — как выразился бы Старцев. Александр нашел такие, где колесо не скользило и не смещалось в сторону от оси движения автомобиля, а крутилось спокойно, как положено, оставляя четкий след в грязной жиже.

Рисунок на фотографии полностью соответствовал отпечаткам в засохшей суглинистой почве. Более того, Васильков отыскал стопроцентное доказательство того, что автомобиль, побывавший в Церковном проезде, оставил свой след и здесь — во дворе дома № 4 по Красностуденческому проезду.

Изучая фотографии отпечатков в рабочем кабинете с помощью увеличительного стекла, Александр подметил, что в одном месте покрышка правого колеса имеет приличный изъян — продольный пробой или порез, оставлявший в грязи характерный двухсантиметровый след. И здесь, к своему удивлению, Васильков натолкнулся на его полную аналогию.

— …Хорошо посидели тем теплым апрельским вечерком. Майор только с виду оказался неприступным. А на деле вышел свойским, понимающим, — вспоминал недавнее прошлое Хлынов. — Запросто меня принял, пригласил за стол, собрал закуску.

— Чего ж не принять-то? — недоумевал Старцев. — Вы оба офицеры. Ты — боевой разведчик, орденоносец, после тяжелого ранения.

— Э‑э, брат. Ты, верно, ни разу не имел дело с комендатурой.

— Чего не было, того не было.

— Гниловатый народец, доложу я тебе, — понизил голос капитан. — В атаки на пулеметы в голом поле не подымались, по окопам не голодали, из стрелкового оружия только по пьяни да по бутылкам. А гонору — без меры.

— Думаю, не все такие. Многих переводили в комендатуру после ранений.

— Случалось. И комендант той станции на мое счастье оказался нормальным мужиком. Выслушал, проникся. Пообещал отправить в Москву ближайшим эшелоном.

— Ну а машина-то?! Как же «Хорьх» — то у тебя оказался? — гнул беседу в нужном направлении Иван Харитонович.

— Комендант в том числе отвечал за погрузку и отправку в Советский Союз техники. Там ее на товарном дворе жуть сколько скопилось: грузовики, гусеничные тягачи, автобусы, легковушки, полевые кухни, специальные автомобили, прицепы, тракторы. Все это свозили с соседних местечек, где стояли немцы, или оттуда, где прошли бои, — с жаром рассказывал Хлынов. — А он, стало быть, сортировал: что поновее и поисправнее — сразу к отправке, пострадавшее и требующее ремонта — во вторую очередь, совсем негожее и прочий металлолом — в дальний уголок. Там я и приметил несколько подходящих легковых машин.

— И что ж с того?

— А то, что, когда палинки у нас осталось на глоток, напомнил я коменданту о своем незавидном положении. Дескать, ходить мне теперь до скончания века на костылях; отдал бы ты мне какую-нибудь колымагу, вон у тебя три десятка в дальнем углу товарного двора ржавеют.

— Неужто столько хламу скопилось?

— О‑о! Там его видимо-невидимо — боев-то возле Балатона было много. И легковушки изувеченные, и обгоревшие грузовики, и ходовые от танков…

— И что же комендант на твою просьбу, Федор? — спросил Старцев.

— Комендант на то посмеялся. Из дальнего угла, говорит, выбирай, чего хочешь. Хоть «Фердинанд» помятый! — отдам с легкой душой. Все одно в металлолом пойдет.

— «Фердинанд» — самоходное орудие?

— Точно. Стоял там такой. Изуродованный до полной невозможности.

— И ты выбрал «Хорьх»?

— Ну да. Только не потому, что на этих машинах ездили важные люди — генералы там или, как ты выразился, партийные бонзы. Просто другие автомобили вообще никуда не годились. Я — человек рукастый, с техникой на «ты»; могу дать ремонт кузову, могу двигатель и коробку перебрать. А в том углу и в самом деле собрали всю рухлядь. Ну, я до посиделок с комендантом прошелся, поглядел, пощупал… «Хорьх», конечно, был здорово покорежен, но ремонту подлежал. Вот я его и выбрал.