Жестокий никах: моя сестра заняла мое место - Мила Реброва Страница 7

Я медленно сажусь на край кровати. Внизу живота сразу тянет так, что темнеет в глазах. Я замираю, считаю вдохи, жду, пока волна боли чуть отступит. Потом осторожно беру костыли, опираюсь на них и встаю. Ноги дрожат, тело будто не моё, чужое, тяжёлое. Я делаю первый шаг — короткий, неловкий. Второй. Сердце колотится, дыхание сбивается, но я стою. Я иду.

Я хочу дойти до кухни сама. Просто дойти. Просто налить себе воды. Без помощи. Без взглядов. Без жалости.

Коридор кажется длинным и непривычным. Дом — чужим. Я не ходила по нему так давно, что он будто отвык от меня. Стены холодные, свет режет глаза. Я почти дохожу до поворота, когда слышу голоса.

Дверь комнаты, в которой сейчас спит Рамзан, приоткрыта. Я останавливаюсь машинально, даже не сразу понимая почему. А потом до меня доходят слова.

— Я же говорил тебе быть осторожнее, — шёпот Рамзана раздражённый, резкий. — Она может увидеть. Зачем ты это делаешь?

У меня внутри всё обрывается.

— Да перестань ты, — отвечает Ада легко, почти весело. — Она же почти не ходит. Даже если встанет, далеко не дойдёт.

Мне кажется, что пол уходит из‑под ног. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. В ушах шумит, сердце бьётся так громко, что я перестаю слышать собственное дыхание.

Это не может быть правдой.

Мне показалось.

Я неправильно поняла.

Зять не может так разговаривать со свояченицей.

Зять не может закрываться с ней в комнате.

Зять не может бояться, что «она увидит».

Я стою, прижатая к стене, и не могу сделать ни шага. Тело не слушается. Голова будто отключается, оставляя только гул и пульсацию в висках.

Дверь резко открывается.

На пороге появляется Ада.

Распущенные волосы, чуть растрёпанные, как после сна. Платье поправляет на ходу. И на плечах у неё — мой кардиган. Мой. Тот самый, в котором я раньше ходила по дому, в котором встречала Рамзана с работы, и который он так любил.

Мир на секунду сужается до этой детали.

Ада вздрагивает, заметив меня. В её глазах мелькает удивление — короткое, мгновенное. Потом она собирается и улыбается. Спокойно. Уверенно. Так, будто всё в порядке.

— Аза? — говорит она мягко. — Ты почему здесь? Тебе же нельзя так много ходить.

Она делает шаг ко мне, будто хочет помочь.

— Почему на тебе мой кардиган? — спрашиваю я тихо.

Голос дрожит, но я держусь. Мне важно услышать ответ. Любой. Даже самый глупый.

Ада смотрит на себя, пожимает плечами и улыбается ещё шире.

— Ой, прости, — говорит она без тени смущения. — Я не хотела тебя будить, поэтому не спросила. Ты же почти не встаёшь, подумала, он тебе пока не нужен, а я замерзла.

В этот момент из комнаты выходит Рамзан.

Он смотрит на меня холодно, раздражённо, будто я застала его за чем‑то неприятным, но не постыдным — а просто неудобным.

— Ты что здесь делаешь? — бросает он. — Подслушиваешь?

Мне становится физически плохо. Ноги подкашиваются, и я сильнее вжимаю костыли в ладони.

— Я шла на кухню… — выдыхаю я. — Мне нужна была вода.

— Конечно, — усмехается он. — Вода. Не могла попросить? Или тебе нравится устраивать сцены?

— Я просто хотела сама, — шепчу я.

— Сама? — он смотрит на костыли и морщится. — Не смеши. Иди в комнату. Не хватало ещё, чтобы ты тут падала.

Он даже не смотрит на Аду. Даже не спрашивает, почему она была в его комнате. Будто это нормально. Будто так и должно быть.

И именно это ломает меня окончательно.

Если бы там не было ничего — он бы растерялся.

Если бы там не было ничего — он бы испугался.

Если бы там не было ничего — он бы объяснил.

А он злится на меня.

Я разворачиваюсь и иду дальше, к кухне. Каждый шаг теперь даётся тяжелее не из‑за тела — из‑за головы. Из‑за мыслей, которые я пытаюсь остановить.

«Тебе показалось».

«Ты устала».

«У тебя стресс».

«После родов так бывает».

Я повторяю это снова и снова, как молитву. Потому что иначе придётся признать то, что признать невозможно.

На кухне я наливаю воду. Стакан дрожит в руках. Я пью жадно, захлёбываясь, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Я не вытираю их. Мне всё равно.

Я возвращаюсь в комнату к сыну. Сажусь в кресло, прижимаю его к себе. Он тёплый, тяжёленький, мирно сопит. Его дыхание ровное, спокойное. Он не знает ничего. И мне хочется, чтобы он никогда не узнал.

— Мне показалось, — шепчу я ему, гладя по спинке. — Слышишь? Просто показалось…

Но где‑то глубоко внутри, под всеми этими оправданиями, сидит другое чувство. Тяжёлое. Липкое. Настойчивое.

Чувство, что я увидела то, что видеть не должна была.

Что я стала лишней в собственном доме.

Что границы, в которые я верила, треснули.

Я прижимаю сына крепче и закрываю глаза.

Что‑то здесь сломалось.

И я боюсь признать, что это уже невозможно починить.

Глава 8

Проходит ещё две недели.

Я уже могу передвигаться сама — медленно, осторожно, иногда останавливаясь, когда боль вдруг снова простреливает тело. Но теперь я хотя бы не беспомощна. Я сама держу на руках сына, сама кормлю его, сама укачиваю. Я даже могу дойти до кухни и приготовить чай, без костылей. Вот только легче от этого не становится — скорее наоборот. Каждый мой шаг словно делает воздух в доме тяжелее, напряжённее. Меня словно не ждали обратно и теперь не знают, что со мной делать.

Ада с каждым днём становится всё более странной. Она больше не смотрит на меня с теплотой или сестринской заботой, а наоборот следит за мной настороженно, словно пытается контролировать каждое моё движение. Стоит мне встать, она тут же появляется рядом, мягко берёт за руку, настойчиво предлагает лечь обратно, отдохнуть, не вставать лишний раз. Сначала я думала, что это искренняя забота, но с каждым днём отчётливее понимаю ей просто не нравится, что я снова встаю на ноги. Что я постепенно перестаю быть беспомощной.

С Рамзаном всё ещё хуже. Он словно перестал замечать меня вовсе. Я всё ещё по привычке