Жестокий никах: моя сестра заняла мое место - Мила Реброва Страница 6

Глава 6

Сегодня я решаюсь сделать то, о чём ещё пару дней назад даже боялась думать. Физиотерапевт почти приказным тоном повторял мне это каждый раз: если я не начну вставать сейчас, если не начну ходить хотя бы по чуть‑чуть, я могу так и остаться прикованной к постели надолго. Его слова пугают меня сильнее любой боли. И сегодня я понимаю — либо сейчас, либо никогда.

Я долго сижу на краю кровати, собираясь с силами. Костыли стоят рядом, чужие, тяжёлые, будто не мои. Когда я наконец опираюсь на них и медленно сажусь, тело сразу взрывается болью — резкой, тянущей, такой, что в глазах темнеет, а дыхание сбивается. Я закрываю глаза, считаю про себя до десяти и обещаю себе, что выдержу. Ради себя. Ради сына.

Поднимаюсь. Ноги дрожат, будто не держат меня, тело кажется чужим, неподконтрольным. Но я стою. Я правда стою. Делаю первый шаг — осторожный, неуверенный — и чувствую, как внутри что‑то сдвигается. Я могу. Медленно, жалко, с болью, но могу.

Я дохожу до двери спальни и останавливаюсь, переводя дыхание. Дом кажется другим — непривычным, холодным. Я будто вернулась в него заново, после долгого отсутствия.

— Ты что здесь устроила? — голос Рамзана режет тишину, как нож.

Он стоит в коридоре и смотрит на меня так, будто я его оскорбила одним своим видом. Его взгляд скользит по костылям, и лицо искажается раздражением.

— Я… я просто попробовала встать, — говорю я тихо, чувствуя, как от его тона у меня снова подкашиваются ноги. — Врач сказал, что нужно…

— У нас теперь что, дом для инвалидов? — перебивает он резко. — Мало того, что ты неделями лежала и всем действовала на нервы, теперь ещё и это. Костыли. Красота. Может, сразу коляску заказать?

Слова падают тяжело, одно за другим. Я стою, сжимая костыли, и чувствую, как внутри всё снова начинает ломаться. Он даже не видит, чего мне стоило просто дойти до двери.

— Убери это от себя, — бросает он напоследок, уже отворачиваясь. — Смотреть противно.

Он уходит, хлопнув дверью так, что по стенам идёт дрожь. А я остаюсь стоять посреди коридора, с болью в теле и пустотой внутри.

Я делаю ещё несколько шагов, почти на автомате, и иду в детскую. Сердце колотится, дыхание сбивается, руки дрожат, но когда я вижу сына в кроватке, всё вокруг будто отступает. Я осторожно опускаюсь в кресло, впервые сижу вот так, не на кровати, не лёжа, а по‑настоящему. И впервые сама беру его на руки.

Он тёплый. Живой. Настоящий.

Он смотрит на меня так внимательно, будто узнаёт. Я близко‑близко вижу его лицо, его черты. Длинные ресницы, светлые волосы, маленький нос, мягкие губы. Он невероятно красивый. И вдруг меня будто прошивает — он совсем не похож на Рамзана. Ни взглядом, ни выражением лица.

И в этот момент я понимаю, на кого он похож.

На Касима.

Это приходит не сразу, но как только мысль оформляется, я уже не могу её отогнать. Та же форма глаз. То же спокойное, глубокое выражение. Та же светлость, мягкость, которая всегда была в нём и так раздражала меня раньше.

Касим… Старший брат Рамзана. Тот, кто всегда смотрел на меня слишком пристально. Кто говорил слишком прямо. Кто напрягал меня своим вниманием, своим присутствием. Я никогда не чувствовала рядом с ним покоя — он давил, раздражал, выбивал почву из‑под ног. Когда он уехал в Москву сразу после нашей свадьбы, я тогда искренне благодарила Всевышнего. Благодарила за то, что он не живёт с нами, что я больше не вижу его взгляд, не слышу его голоса.

И вот теперь я держу на руках своего сына… и вижу в нём его черты.

Это пугает. И почему‑то греет одновременно.

Я прижимаю малыша к груди, целую его макушку, вдыхаю его запах и чувствую, как боль внутри меня отступает. Он тихо вздыхает, прижимается ко мне, будто искал именно этого. Не Аду. Не Рамзана. Меня.

— Ты мой самый красивый, — шепчу я, поглаживая его маленькие пальчики. — Самый любимый, самый родной…

Он тихонько улыбается, и на его пухлых щёчках появляются очаровательные ямочки. Я не могу отвести глаз от его личика: густые светлые волосики мягко торчат в разные стороны, носик аккуратный, губки чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать. Он одет в белый мягкий костюмчик с маленькими голубыми облачками — такой нежный и уютный, что его хочется постоянно гладить и целовать.

Малыш забавно хмурит бровки, будто размышляет о чём-то очень серьёзном, а потом неожиданно радостно агукает, и у меня сердце тает от этого звука. Он такой светлый, тёплый, совсем не похожий на Рамзана, словно вся его суровость и холодность обошли сына стороной. Он смотрит на меня своими большими глазами, улыбается так открыто и доверчиво, что мне кажется — я готова сидеть здесь целую вечность, только чтобы видеть эту улыбку.

Он снова что-то агукает, тянет ко мне ручки, ловит пальцем мой палец и крепко сжимает, будто боится, что я сейчас исчезну. От этой хватки у меня сразу становится теплее внутри, исчезают все сомнения и страхи. Я больше не чувствую боли, не думаю о том, что было и что ждёт впереди. Сейчас есть только мы вдвоём — я и мой малыш, который так долго ждал, чтобы я наконец взяла его на руки.

Я целую его мягкую, пахнущую молоком щёчку, и он снова тихо смеётся, прижимаясь ко мне ещё крепче, как будто хочет запомнить это мгновение навсегда.

И я знаю — это самое важное, самое дорогое, что у меня есть.

Глава 7

Я долго собираюсь с силами, прежде чем снова взять костыли и подняться с кровати. Они стоят рядом, прислонённые к тумбочке, и каждый раз, когда я на них смотрю, внутри поднимается волна стыда и злости. Я ненавижу их. Ненавижу за то, что они мне нужны. За то, что без них я сейчас никто — не жена, не хозяйка дома, а больное тело, которое мешает всем вокруг.

Физиотерапевт говорил жёстко, без жалости: если не начну вставать сейчас, потом будет ещё сложнее. Что тело запоминает неподвижность. Что страх сильнее боли. И что если