Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 35

терапевтической реакции». Стюарт Эш так описывает тех, кого он (вслед за Берглером) называет «злостными» мазохистами: «Эти мазохисты исключительно устойчивы к анализу поведения и позиций, которые они удерживают для того, чтобы навсегда сохранить примитивное прикрепление ко внутреннему объекту, преэдипальный конфликт. Прикрепление — это остаточность от неполностью завершенного процесса отделения-индивидуализации от раннего материнского объекта» [56]. Согласно Эшу, на этих пациентов настолько влияет их внутреннее представление «мучающей, садистской матери», что они пытаются «успокоить» этот образ, саботируя лечение:

Удовлетворение в неудаче, получаемое мазохистом, а также связанная с этим цель его сделать так, чтобы врач или родитель, или какое-либо другое лицо, заменяющее их, были бы неспособны его остановить, часто связаны со специфическими фантазиями. Первичный объект любви, обычно преэдипальная мать, каким-то образом осведомлен об этой “схватке’, наблюдает и одобряет поражение аналитика. Пациент переживает это так, как будто он вновь воссоединяется со своим преэдипальным объектам. Негативная терапевтическая реакция в этих примерах направлена на то, чтобы цель аналитика — вырвать мазохиста из мертвых объятий находящегося в глубинах души пациента поглощающего его образа преэдипальной матери — потерпела поражение» [57].

Иногда эти пациенты действительно способны привести лечение к полной остановке. Аналитик просто вынужден прекратить лечение, и пациент может уйти и больше не вернуться.

Хелен Мейерс имеет более оптимистичный взгляд на закоренелых мазохистов. Она, как и многие другие аналитики, указывает на важность преэдипальной матери: «Неосознанно мазохист продолжает “прельщать (пленять, заманивать)" находящийся в глубинах души требовательный материнский объект и вновь проигрывать в текущих взаимоотношениях и в переносе старый сценарий, усвоенный им на коленях матери »[58]. Мейерс также уделяет особое внимание важной роли, которую может играть мазохизм в самоопределении ребенка и отделении его от матери, и это приводит ее к тому, что она более терпимо относится к потребности мазохиста в негативизме:

«“Нет “двухлетнего ребенка помогает ему отделить самого себя от окружающих, даже если при этом возникают какие-либо неприятности. Неудовольствие рассматривается как необходимое дополнение или условие для получения удовольствия от отделенности и индивидуализации и от стремления к ним. Заявление взрослого мазохиста: “Я очень хочу быть саморазрушающим, и вы не сможете меня остановить " — утверждает его контроль над ситуацией, но, кроме того, определяет его как независимого агента, отдельного, автономного и индивидуализированного. "Я страдалец" — говорит он, и это определяет его личность, хотя и негативную» [59].

«Настолько сложно, насколько это может быть сложно для психиатра, — говорит Мейерс, — настолько это может быть необходимо дм пациента потерпеть неудачу до того, как он сможет победить мазохистскую позицию без страха слияния» [60].

Этот «страх слияния», который происходит от недостаточного чувства отделенности и индивидуализации, важен для определенных форм мазохизма. Получается, что мазохист как бы не имеет отдельной личности до тех пор, пока он — или она — не начинают страдать. Перефразируя известный афоризм Декарта, можно сказать: «Doleo ergo sum» («Я страдаю, следовательно, существую»). Это стало уже общим местом в психоаналитической литературе, по священной мазохизму [61].

Недостаток личностного индивидуализма является в той же степени нарциссической проблемой мазохиста, как и низкая самооценка. Когда мазохистский акт направлен на то, чтобы показать: «Я осуществляю контроль, а не кто-ни будь другой», в этом есть подразумеваемая опасность, что «я» может быть перепутано с «кем-нибудь другим». Аналогично, когда мазохистский акт имеет целью приобрести власть над предшествующей травмой, подразумевается, что травма угрожает самому существованию мазохиста. Границы того «я», которое обладает властью, гораздо яснее, чем того «я», которое было травмировано.

Дэниел Кригмэн и Малькольм Слэвин (1989) подтверждают, что повторяемое самопоражающее поведение в клинической ситуации имеет целью завершение ранее прерванного процесса построения своего «я». В дарвинском смысле «я» — это «орган», созданный естественным отбором и отражающий содержащиеся в этом «я» генетические интересы индивидуума.

Роберт Столороу считает, что «мазохистская деятельность в одном из своих многочисленных проявлений может заключаться в бесплодных попытках сохранить, восстановить, поддержать н продлить то представление о своем “я" (self-presentation), которое было разрушено и сомнительным образом восполнено вредным жизненным опытом, полученным в раннюю преэдипальную эру, в тот период развития, кола представление о своем "я" наиболее уязвимо» [62]. Чтобы проиллюстрировать этот тезис, Сталороу указывает, что у некоторых мазохистов уменьшается тревожность, когда они касаются кожи того, кого любят, или когда их кожа стимулируется каким-то необычным образом: «Структурно-дефицитарный мазохист... ищет эротической стимуляции и согревающей поверхности кожи, поскольку это делает более определенными не четкие контуры образа его тела и восстанавливает его ощущение самоопределенности (та есть того, что “я" имеет определенные границы)» [63]. Столороу доказывает, что хорошо известные специфические тенденции мазохистов (например, связанные с мучениями) также служат для то го, чтобы подкрепить слабеющий образ своего «я». Некоторые мазохисты чувствуют, что они не могут даже существовать, пока их кто-нибудь не видит.

Рой Баумейстер предложил теорию эротогенного мазохизма, которая, по-видимому, противоположна теории Столороу. Согласно Баумейстеру, мазохистская деятельность не усиливает ощущение самоопределенности, но дает возможность избежать этого:

«Мазохизм мажет быть присущ психологически нормальным людям как путь бегства от самого себя. То есть мазохизм лишает личность самоосознания в высокоуровневых, символических, полнозначных пределах, распространяемых на прошлое и будущее. Сам по себе мазохизм фокусирует самоосознание на исключительно низких уровнях, таких, как физическая целостность, существующая в непосредственном настоящем, пассивно испытывающая ощущения и осуществляющая простейшие движения. Мазохизм деконструирует “я", что лишает человека ощущения идентичности его со своим телом» [64].

Однако, если кто-то пытается убежать от своего «я» — значит, у него уже есть проблемы с этим «я». Разумеется, «я» непоследовательно в этом, «я» распалось бы на части без какой-либо периодической разрядки (Баумейстер обращает внимание на всевластных политиков и ответственных общественных лидеров, которые приходят к доминатору или доминатриксу для того, чтобы их били). Более того, я предполагаю, что «усложненная концепция своего я», которая нуждается в «деконструкции» в сцене унижения, изначально формируется в раннем взаимодействии с матерью, хотя сам Баумейстер почти ничего не говорит об онтогенезе. По крайней мере, что-то произошло неправильно в формировании «я» мазохиста [65].

До Баумейстера некоторые психоаналитики также рассматривали мазохизм как попытку убежать от самого себя. Например, Карэн Хорни прояснила, что «я», от которого убегаешь, является высокопроблематичным: «Получение удовлетворения от того, что в несчастье скрываешься из виду — это выражение общего принципа нахождения удовлетворения путем потери своего “я" в чем-то большем, путем растворения индивидуальности и избавления от "я" с его сомнениями, конфликтами,