Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 30

был плодом рабского русского менталитета. Ленину удалось лишь заново закабалить крестьян, пролетариат и интеллигенцию. Он не мог преодолеть русское рабство, ибо сам был его частицей. Он, как Достоевский и другие «пророки России», был «рожден [ее] не свободой». По мнению Гроссмана, для русских нет возможности избежать закабаления.

Трудно представить себе более пессимистическую, фатальную и более того — до некоторой степени оскорбительную оценку, и многие читатели Гроссмана были выведены этим из душевного равновесия. Он делал нечто более радикальное, чем критиковал великого Ленина. Когда повесть была опубликована на Западе, она вызвала негодование русских шовинистов как просоветского, так и антисоветского толка [46]. Позже повесть была опубликована в России и некоторые писатели обвинили Гроссмана в «русофобии» [47]. Анатолий Ананьев, ответственный за опубликование повести в журнале «Октябрь», защищал Гроссмана: «В повести Гроссмана вызвала ярость фраза о русской душе — тысячелетней рабе. Но если мы не рабы, то почему 70 лет безропотно стоим в очередях, почему аплодируем любой догме с трибуны?» [48].

Психоаналитику следует обратить внимание в тексте Гроссмана на ассоциацию мазохизма («мягкая русская покорность и внушаемость», «рабская душа») с понятием «рок». По формулировке Гроссмана, существует предопределенность русского мазохизма.

Психоаналитик не может также пройти мимо повторяющихся в тексте Гроссмана метафор, связанных с мотивом рождения: «особенности русской души рождены несвободой»; «рождение русской государственности»; Ленин был «рожден нашей несвободой»; «всюду в мире, где существует рабство, рождаются и подобные души» и т.д. [49]. Этот образ наводит на мысль, что предопределенность рабской души России дана от рождения.

Тот, кто рождает, — это, конечно, мать. Создается впечатление, что в своих философских пассажах Гроссман говорит о том, что русское рабство предопределено самыми ранними отношениями ребенка с матерью.

Итак, для Гроссмана увязываются мазохизм, рок и мать.

Это триединая связь, как мы видели раньше, также присуща герою Достоевского Дмитрию Карамазову (и в какой- то мере Татьяне Лариной с Онегиным, заменяющим ей мать).

Почему же мазохистские наклонности связаны с судьбой и образом матери? На этот вопрос нельзя дать ответа без детального обращения к бессознательной психодинамике мазохизма.

И многие другие аспекты рабской души России останутся тайной, пока мы, наконец, не погрузимся в психоаналитическую литературу о мазохизме.

ГЛАВА 5. ОНТОГЕНЕЗ И КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

Рабская душа России может быть лучше всего понята с психоаналитической точки зрения в рамках того явления, которое Фрейд называл нравственным мазохизмом. В отличие от эротогенической мазохистской практики (иногда называемой извращенным мазохизмом), когда человек для достижения оргазма нуждается в надругательстве над собой (быть связанным, избитым и т.п.), и тяжелого отклоняющегося поведения, связанного с постепенным разрушением организма, — самодеструкцией и членовредительством, нравственный мазохизм — относительно легкое нарушение, при котором здоровый в остальном человек выискивает возможности страдать, быть униженным или испытывать поражения.

По Фрейду, не имеет значения, кто именно удовлетворяет «необходимость в наказании»: «Страдание имеет значение само по себе, и не важно, исходит ли оно от любящего человека или равнодушного. Оно может быть вызвано безличной силой или обстоятельствами; настоящий мазохист всегда подставляет щеку при малейшем шансе по лучить удар» [1].

Карен Хории говорит, что мазохист может быть переполнен «чувством, что добро и зло приходят извне, что человек совершенно беспомощен перед лицом судьбы, которая в негативном смысле воспринимается как неизбежный рок, а в позитивном — как ожидание чудесных событий без приложения каких-либо усилий для этого» [2].

Идеи «безличной силы», «обстоятельств» или «судьбы» в этих высказываниях удивительным образом созвучны русским идеям судьбы и рока. Фрейд анализировал понятие «темных сил судьбы» во многих работах по мазохизму, в своем «Продолжении лекций по введению в психоанализ» он обращается к предопределенным качествам в некоторых формах нравственного мазохизма:

«Есть люди, в чьих жизнях одинаковые реакции постоянно повторяются в не скорректированном виде, нанося ущерб им самим или тем, кого, кажется, преследует безжалостная судьба [Schicksal], хотя при ближайшем рассмотрении оказывается, что они невольно сами себе устраивают такую судьбу. В таких случаях мы приписываем этим принуждениям к повторениям “демонический“ характер» [3].

В конечном счете, говорит Фрейд, чувство неизбежности судьбы в таких случаях определяется предыдущим опытом общения с родителями, и это означает, что судьба все-таки не является безличной: «Последняя фигура в ряду который начинается с родителей, — это темная сила судьбы, которую очень немногие из нас способны воспринимать как безличную»; «все, кто приписывает управление миром Провидению, Богу или Богу и природе, вызывают подозрение, что они до сих пор рассматривают эти далекие и смутные силы как родителей...» [4].

Если силы, которые угрожают мазохисту, в конечном счете происходят от родителей, то тогда онтогенез мазохизма, очевидно, уходит корнями в детство. Как говорит Лёвеншейн, «создается впечатление, что мазохизм — это оружие слабых, то есть каждого ребенка, который оказывается перед липом человеческой агрессивности» [5].

Развитие клинических представлений после Фрейда

Хотя Фрейд говорит о «родительской паре» как о без условном источнике любой внутренней необходимости субъекта в страдании и наказании, в большей степени он определяет отца в качестве модели внутреннего самодисциплинирующего начала души («сверх-я», сознание), и в статье о Достоевском он провозглашает, что «судьба, в конце концов, проекция отца» [6]. Фрейд также стремится подчеркнуть здипальную направленность причин существования внутренней необходимости страдания (например, «через нравственный мазохизм мораль снова становится сексуализированной, Эдипов комплекс возрождается, и открывается путь для регресса от морали к Эдипову комплексу» [7].

С моей точки зрения и с точки зрения многих других современных психоаналитиков и психологов, эти две идеи Фрейда ошибочны. Матери принадлежит решающая роль в происхождении мазохистских тенденций ребенка, и эту роль она играет в особенности в преэдипальный период. Эти рассуждения не исключают, но дополняют представления «дальнейшей проекции отца» и динамике Эдипова комплекса.

Важность матери для раннего развития подчеркивается во многих постфрейдистских теориях онтогенеза человека. В начале существования ребенок находится в своего рода симбиозе с матерью. Далее следует то, что психоаналитики называют процессом отделения-индивидуализации: он имеет место примерно в возрасте от четырех до тридцати шести месяцев. Ребенок овладевает основами родного языка, особенно в раннем периоде взаимоотношений с матерью. Он также обучается элементарным движениям «взять» и «отдать», которые необходимы для всех его последующих взаимоотношений с другими людьми. Свои первые эротические впечатления ребенок получает в преэдипальной ситуации. Во многих отношениях диада «мать-ребенок» является прототипом всех тех значимых социальных взаимоотношений, которые когда-либо возникнут