Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 29

Итак, Онегин оказывается фигурой отца, а не только байронического, умудренного опытом героя. Инфантильность Татьяны превращает его в отца [35]. Ее любовь не игра, не флирт соблазнительной кокетки. Наоборот, она невинна, доверчива. Татьяна зависима в любви как ребенок:

Татьяна любит не шутя

И предается безусловно

Любви, как милое дитя [36].

Когда она простодушно пытается рассказать няне о своих чувствах к Онегину, та не понимает ее, считает, что Татьяна заболела. Няня неоднократно обращается к ней «дитя мое», она относится к ней как заботливая мать (в XIX веке в среде русских дворян было типично, когда няни как бы заменяли родителей).

В расстройстве Татьяна резко приказывает няне уйти из комнаты и начинает писать любовное письмо, отрывки из которого уже были приведены. Если няня не понимает ее, может, Онегин поймет. Одна родительская фигура заменяется другой.

Но, хотя Татьяна хочет быть ребенком, Онегин выступает в лучшем случае как отдаленный и неадекватный ее со стоянию отец. Получив письмо, он приходит к ней в сад и начинает произносить холодную высокопарную отповедь. Татьяна, «смиренная девочка», «смиренно» выслушивает урок пушкинского псевдозрелого самовлюбленного героя [37]. Она в слезах, и он сопровождает ее назад к матери. Она будет несчастлива до конца романа и будет хранить в памяти свое тайное несчастье всю жизнь. Это ее судьба, и она вериг, что это он, Онегин, определил ее судьбу.

Даже когда в финале романа Онегин, поверженный, приходит к Татьяне, ее мнение не меняется. Она признается, что все еще любит его, но она замужем (за человеком, которого не любит) и не изменит своему долгу. Важнее то, что судьба Татьяны была решена его ответом на ее первое робкое признание в любви. Теперь она даже благодарна ему за то, как он себя повел:

... в тот страшный час

Вы поступили благородно,

Вы были правы предо мной.

Я благодарна всей душой... [38].

И снова ее душа, ее русская душа, принимает унижение. Более того, Татьяна до сих пор бы предпочла, чтобы он вел себя с ней как строгий нравоучитель:

... колкость вашей брани.

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти,

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам, и слезам [39].

Как может он быть «чувства мелкого рабом», коша судьба уже определила ей быть рабой? Нет, она расстанется с ним, так она решила изначально («Вы должны,/Я вас прошу, меня оставить»). Она скорее останется рабой памяти о нем, ушедшем, несостоявшемся, чем примет настоящего. Она предпочитает, чтобы Онегин умер для нее, как умерла ее бедная няня, заменившая ей мать (и которую он тоже заменил), спящая теперь на «смиренном кладбище» вблизи родных мест детства.

Тысячелетняя раба Василия Гроссмана

В творчестве писателя Василия Гроссмана (1905-1964) понятия «судьба», «рок» играли очень важную роль. В его романе «Жизнь и судьба» (1980) представлена широкая панорама иногда пересекающихся, иногда параллельных судеб его бесчисленных персонажей — русских и немцев, евреев и неевреев. солдат и гражданских лип, живых и мертвых. Гроссмана называют советским Толстым, а «Жизнь и судьба» рассматривается некоторыми как «Война и мир» двадцатого века.

Однако мы обратимся к несравнимо более пессимистической повести «Все течет», которая впервые была опубликована за рубежом в 1970 году. В этом произведении Гроссман недвусмысленно связывает идею судьбы с русским мазохизмом.

В заключительных главах повести читатель встретит не сколько неопределенный, но примечательный тезис о «мифе русского национального характера» и «роке и характере Русской истории» [40]. По выражению Гроссмана, «неумолимое подавление личности» и «холопское подчинение личности государю и государству неотступно сопутствовало тысячелетней истории русских». Эта внешняя власть рождала христианскую силу и цельность национального характера, не похожего ни на что на Западе. Русские мыслители, такие, как Чаадаев, Гоголь и Достоевский, понимали это и действительно верили, что в конце концов Россия сможет предложить Западу нечто совершенно особенное. Но они не понимали другого, а именно, что «особенности русской души рождены не свободой, что русская душа — тысячелетняя раба. Что даст миру тысячелетняя раба?..» [41].

У Гроссмана «русская душа» и «тысячелетняя раба» олицетворяют русский народ. Это не личности в буквальном смысле, но они имеют сходство с личностями. Это множество покорных людей в России, это и персонажи романа Гроссмана. Например, «тысячелетним рабом» является советский ученый Николай Андреевич: «Вся его жизнь со стояла из великого послушания, и не было в ней непослушания» [42].

Гроссман испытал влияние Чаадаева, Кюстина, Лермонтова, Бердяева и других живописатtлей рабской души России. Его заслуга заключается в том, что он смог применить понятие о русском мазохизме как оружие против большевизма, и, в частности, против Ленина.

Гроссман повторяет и расширяет масштабы своего олицетворения «тысячелетней рабы». В одном месте Россия — «великая раба», которая, сбросив с себя оковы царизма, выходит замуж за Ленина. Она послушно следует за ним. Видя ее податливость, Ленин начинает повелевать ею. Постепенно он приходит в ужас и растерянность от ее «мягкой русской покорности и внушаемости» [43].

Ленин не мог изменить многовековую рабскую сущность России. Именно поэтому, по мнению Гроссмана, он не был истинным революционером: «Лишь те, кто покушается на основу основ старой России — ее рабскую душу, являются революционерами» [44].

Ленин победил, но русская душа осталась рабской. Писатель говорит, что в «русской душе» нет ничего таинственно го, ибо рабство не есть тайна. Действительная загадка состоит в том, почему русские, кажется, обречены быть рабами:

«Что ж это, действительно именно русский, и только русский, закон развития? Неужели русской душе, и только ей, определено развиваться не с ростjм свободы, а с ростом рабства? Действительно, сказывается здесь рок русской души» [45].

Нет, конечно, обрывает себя писатель. Есть и другие страны, в которых сильны традиции рабства. Но для России надежны нет. Рабство России предопределено. Таков «рок истории». Даже Ленин, который всю жизнь стремился впитать западные идеи свободы, не смог освободить русских. Ленин, с его фанатичной верой в марксизм, его железной волей, его нетерпимостью к инакомыслящим, жестокостью к врагам, сам