Замок Кристо - Арно Штробель Страница 29

Никколо, которого мы всегда называли просто Нико, первым поступил в семинарию в Читтанове. Два года спустя туда же поступил и я. Почти одновременно моя сестра Джулия ушла в монастырь.

Желание наших родителей исполнилось.

Папа мельком взглянул на Маттиаса, а затем снова погружённо уставился в окно.

— Долгое время наши с Никколо пути были очень схожи. Я во всём следовал его примеру, словно моим предназначением было идти по его стопам. Даже приходы, в которых мы поначалу служили, располагались рядом. Мы никогда не теряли связи, виделись регулярно, порой ежедневно.

Голос его стал глуше.

— До того вечера — нам было тогда двадцать два и двадцать пять лет, — который изменил всё. Это было весной 1949 года. Нико несколько месяцев назад принял сан священника, а меня только что допустили к учёбе в Григорианском университете. После всех лет, прожитых бок о бок, нам впервые предстояло расстаться.

В тот вечер Нико пришёл ко мне. Вид у него был ужасный, и я помню, как сразу подумал: должно было произойти что-то драматическое. Ещё прежде чем я успел спросить, он сказал, что совершил нечто непростительное. Он познакомился с девушкой и влюбился. Клялся мне, что боролся со своим влечением, истязал себя — но в конце концов проиграл.

Папа несколько раз сглотнул.

— В тот день она открыла ему, что беременна от него.

Пауза.

— Нико выглядел таким беспомощным, каким я никогда его прежде не видел. У меня было ощущение, будто внезапно я стал старшим — тем, кто должен защищать его и помогать ему. Он хотел узнать мой совет, как ему теперь поступить.

Снова Александр IX посмотрел на Маттиаса — словно хотел увидеть, какую реакцию вызывают его слова. Тот старался держаться спокойно. По лицу Папы было видно: то, что ему предстояло рассказать, причиняло сильную боль.

Они сидят друг напротив друга за грубо сколоченным деревянным столом. Над ними — подвесная лампа, свет которой теряется в размытых полутенях у стен небольшой комнаты. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов. В углу тонкая занавеска отделяет кровать от остальной части комнаты. Кухни нет, но она и не нужна — хозяйка Массимо, вдова Коллечи, кормит молодого священнослужителя.

Массимо качает головой, встаёт и подходит к буфету. Половицы скрипят при каждом его шаге.

— Нико, Нико, о чём ты только думал! — говорит Массимо, нагибаясь и вытаскивая из нижней части буфета бутылку деревенского вина. Пробка едва прижата и падает, когда он выпрямляется с полупустой бутылкой в руке. Он оставляет её лежать на полу.

— Как это — о чём я думал, — отвечает Никколо Гатто, и голос его звучит раздражённо. — Ни о чём, разумеется. Будь я в своём уме, этого бы не случилось. Но вопрос не в том, что произошло и почему, а в том, что мне теперь делать.

Массимо достаёт из буфета два простых стакана для воды, ставит их на стол и наполняет красным вином. Один придвигает к Никколо. Затем садится и смотрит на него серьёзно.

— Тебе нужно исповедаться епископу Агостинелли, Нико. Это единственный способ спасти свою душу.

Никколо широко раскрывает глаза.

— Никогда! — Он наклоняется над столешницей. — Массимо! Я нарушил целибат. Он отлучит меня от Церкви, когда узнает.

Никколо берёт стакан, подносит к губам и выпивает до дна.

Массимо пожимает плечами.

— Это не так уж очевидно. То, что ты сделал, — тяжкий грех, но вполне возможно, что тебе простят. Одно лишь несомненно: если ты не скажешь ему, ты не только нарушил целибат — ты будешь навсегда жить во грехе и лжи. Ибо ребёнок будет расти, и ты постоянно будешь оказываться в ситуациях, когда не сможешь говорить правду. Ты в самом деле этого хочешь, Нико?

Глаза старшего наполняются слезами. Он начинает рыдать. Быстрым движением кладёт руку на стол и прячет в ней лицо.

Массимо терпеливо ждёт, пока рыдания стихнут.

— Ты любишь эту девушку? — спрашивает он.

Никколо медленно поднимает голову и смотрит на него с непониманием.

— Как ты можешь спрашивать об этом, Массимо? Ты думаешь, я бы нарушил обет, данный мной перед Богом, если бы не любил её?

Массимо кивает.

— Тогда остаётся только одно: ты должен оставить служение Церкви и жениться на ней.

Никколо энергично качает головой.

— Нет. Это исключено. Всю жизнь я хотел быть священником! — Он несколько раз решительно мотает головой. — Нет, Массимо, должен быть другой выход. У меня есть друг, бывший однокурсник, у родителей которого на Сицилии ферма — очень уединённая, далеко от ближайшей деревни. Я однажды был там. Я отвезу её туда. Она сможет родить моего ребёнка и…

— Нико, — прерывает его Массимо мягким голосом. — Нико, ты даже не сказал мне, как зовут девушку, которая так много для тебя значит. Почему? Разве не это должно было быть первым, что ты хотел рассказать? Её имя?

— О чём ты? Я просто забыл, потому что растерян.

В том взгляде, которым Массимо смотрит на друга, столько же снисходительности, сколько прежде было в его словах.

— Ты уверен? Или, может быть, всё дело не столько в девушке, сколько в ребёнке?

Никколо хочет взорваться, уже набрал воздуху… и выдыхает его, встретив взгляд Массимо. Снова глаза наполняются слезами. На этот раз, однако, он не прячет голову — а неотрывно смотрит на друга.

— Я так часто думаю о Лючии — твоей, нашей маленькой сестрёнке, умершей у меня на руках. Ей было два года — всего на два года моложе тебя тогда, почти младенец. У неё были страшные боли в животе. Она плакала и цеплялась за меня, потому что думала, что я могу ей помочь. Но мне самому было семь лет, Массимо. Что я мог сделать? Я был дома с вами, малышами, один — твоя старшая сестра Мария была с родителями в поле. Лючия умерла в страшных муках у меня на руках — ты помнишь? Я никогда не забуду её взгляд. Тот самый взгляд — прежде чем она закрыла глаза.

Сердце Массимо почти разрывается при виде его отчаяния. Он бы обнял его сейчас, но знает: Нико никогда этого не допустит. С тех пор никто в семье больше не смел его обнимать.

—