Жестокий никах: моя сестра заняла мое место - Мила Реброва Страница 2

— Глупенькая, — нежно смеётся она, поглаживая меня по плечу. — Мы же семья. Я всегда буду рядом.

Семья. От этого слова в груди становится холодно. Почему-то сейчас я совершенно не ощущаю, что у меня есть семья. Только Ада и малыш. Но что насчёт Рамзана? Что насчёт моих родителей, которые даже не позвонили, чтобы спросить, как я себя чувствую после всего пережитого ужаса? Никто не спросил, никто не приехал, кроме Ады.

В дверь тихо стучат, и она тут же открывается. Входит Рамзан и останавливается, словно не решаясь переступить порог. Он молча смотрит на кровать, на меня, на Аду, и в его взгляде нет ничего — ни тепла, ни беспокойства, только ледяная сдержанность и что-то ещё, чего я не могу понять.

— Как вы? — спрашивает он безразлично.

— Всё хорошо, — слишком быстро отвечает Ада вместо меня. — Малыш покушал и сейчас спокойный.

— Отлично, — сухо произносит он, продолжая стоять в стороне, словно чужой.

— Рамзан, — тихо зову я, собирая последние силы, чтобы удержать его взгляд. — Подойди к нам… Пожалуйста, возьми сына на руки. Он ведь тоже по тебе скучает.

Он нехотя делает пару шагов вперёд, но так и не приближается вплотную. Смотрит куда-то в сторону, словно боится взглянуть на меня.

— Аза, мы же уже говорили, — произносит он холодно, отчуждённо. — Я пока буду спать в другой комнате. Тебе нужно восстановиться. Я не хочу создавать лишних проблем.

Проблем. Я смотрю на него и понимаю, что сейчас именно так он меня и воспринимает. Я стала для него проблемой, сложностью, неприятной обязанностью, от которой хочется поскорее избавиться.

— Мне не тяжело… — говорю я почти шёпотом, и в голосе столько отчаяния, что самой страшно. — Просто… не оставляй меня одну…

Он вздыхает, словно устал от моих слов:

— Ты сейчас не в том состоянии, Аза. Лучше, если мы пока не будем усложнять ситуацию.

Усложнять. Внутри меня что-то ломается, трещит, рассыпается на куски. Я чувствую себя ненужной вещью, которую отложили до лучших времён. Тело сжимается от обиды и боли, и слёзы тихо катятся по щекам.

— Я побуду с Азой, — тут же вмешивается Ада, улыбаясь мужу и мягко прикасаясь к его руке. — Не переживай. Я о ней позабочусь.

Он впервые смотрит ей прямо в глаза, и в его взгляде появляется что-то похожее на благодарность, на тёплое, спокойное доверие. Этого взгляда он не дарил мне уже очень давно.

— Спасибо тебе, Ада, — говорит он тихо, словно меня здесь уже нет. — Я на тебя рассчитываю.

Дверь закрывается, оставляя меня в тишине и пустоте. Ада снова берёт ребёнка на руки, нежно качает его, напевая ласковые слова, которые звучат сейчас так болезненно чуждо. Я смотрю на неё, такую красивую, живую, полную сил, и чувствую, как внутри медленно растёт тревога. Ада сейчас такая, какой когда-то была я. А я — лишь беспомощное тело, от которого хочется поскорее отвернуться, забыть, переждать где-то в стороне. Эта мысль больно режет сердце, и хотя я ещё ничего не понимаю и не хочу ничего подозревать, какое-то тёмное чувство уже тихо шепчет мне, что я больше не та женщина, в которую когда-то влюбился мой муж.

Глава 2

Рамзан

Я сижу на кухне и слушаю, как в спальне снова тихо стонет Аза. Её болезненные, надрывные всхлипы режут слух, заставляя стискивать зубы от раздражения. Каждый вечер одно и то же: сдержанный плач, едва слышные просьбы принести воды, лекарства, помочь перевернуться на бок… Я больше не выдерживаю, и от одного звука её голоса начинаю чувствовать себя загнанным в угол. Когда женился, я не подписывался на роль няньки беспомощной женщины, не представлял, что молодая и красивая девушка за месяц превратится в бледную тень самой себя. Что теперь от неё будет пахнуть только лекарствами, потом и болью.

Раньше мне хотелось возвращаться домой, видеть её улыбку, чувствовать тепло и уют рядом с ней. А теперь я возвращаюсь сюда, как в тюрьму, и всё внутри сжимается в узел от осознания, что придётся снова терпеть её страдания. Словно я виноват в том, что врачи ошиблись и не сделали кесарево, будто я специально обрёк её на эту муку. Мне хочется убежать, исчезнуть, спрятаться там, где никто не будет плакать, жаловаться и постоянно напоминать мне, что я не справляюсь с ролью мужа и отца.

Звук разбившейся чашки резко выводит меня из тяжёлых мыслей. Я поворачиваюсь и вижу в дверях кухни Аду. Она быстро наклоняется, собирая осколки, и виновато смотрит на меня.

— Прости, пожалуйста… — тихо говорит она и поднимает на меня глаза. В её взгляде такая искренняя тревога, такая нежность, что я невольно чувствую облегчение.

— Ничего страшного, — отвечаю я спокойнее, чем собирался. — Это всего лишь чашка.

Ада мягко улыбается и подходит ближе. Её движения такие лёгкие, естественные, полные жизни, что рядом с ней даже дышать становится легче. Сейчас она — единственный человек в доме, кто не вызывает во мне глухого раздражения. Напротив, её присутствие успокаивает, притягивает, заставляет почувствовать себя нормальным мужчиной, а не нянькой, привязанным к постели больной жены.

— Я хотела тебе чай заварить, — говорит она, чуть краснея. — Ты устал, целый день работаешь… и ещё дома эти переживания.

— Спасибо, — отвечаю я искренне, и мне вдруг становится тепло от её заботы. — Ты и так здесь больше всех стараешься. Не знаю, что бы мы делали без тебя.

Она садится напротив и осторожно наливает чай в чашку. Длинные, аккуратно уложенные волосы падают ей на плечи, глаза блестят, и от её вида в груди что-то тревожно сжимается. Совсем молодая, но почему-то гораздо взрослее и мудрее сестры.

— Ты не волнуйся так, — мягко говорит она, словно читая мои мысли. — Аза обязательно поправится, ей просто нужно немного времени.

— Я уже не уверен в этом, — произношу я слишком резко и вижу, как Ада вздрагивает. — Мне кажется, ей нравится чувствовать себя беспомощной. Целый месяц лежит и даже не пытается встать. Я устал от этого.

Ада долго молчит, будто обдумывая мои слова, потом осторожно касается моей руки. Её пальцы тёплые, тонкие, нежные — от такого простого