Замок Кристо - Арно Штробель Страница 16

Маттиас шагнул к комиссарио, который слегка пошатывался.

— Мне нужно кое-что забрать с комиссарио Варотто из машины. Подождите здесь. Мы скоро вернёмся.

С этими словами он мягко, но решительно направил Варотто к винтовой лестнице.

Через две минуты они были на свежем воздухе. Комиссарио, пошатываясь, пересёк площадь и добрёл до балюстрады, с которой открывался вид на Форум. Зажмурился. Несколько раз глубоко вдохнул.

Немного погодя он открыл глаза и посмотрел на Маттиаса, вставшего рядом.

— Спасибо. У меня вдруг сильно заныло под ложечкой. Наверное, не переношу запах плесени.

Маттиас кивнул:

— Да. Наверное.

Было очевидно, что немец не поверил объяснению. Но он не произнёс ни слова, и Варотто был ему за это благодарен.

— Знаете, что это за помещение, где лежат эти двое?» — спросил он.

— Мамертинская темница. Говорят, там держали в заточении Петра и Павла.

В тот же момент перед церковью остановился небольшой фургон.

— А, господа из следственной группы! — громко произнёс Варотто и энергичным шагом направился к мужчинам в белых защитных костюмах, выходившим из машины.

Ничто больше не указывало на то, что несколькими минутами ранее он едва держался на ногах.

Четверть часа спустя в сыром подземном своде наконец вспыхнули два прожектора. Их расположили у задней стены так, что они освещали алтарь с двумя мертвецами, словно сцену.

Мертвец в роли Иисуса был одет в такое же мешковатое одеяние, как и все остальные перед ним. Он лежал ничком, и его восковое лицо с терновым венцом было обращено к молодой женщине, стоявшей на коленях слева от него.

На ней было прямое белое платье, перехваченное на бёдрах золотым поясом, — такое вполне могла бы носить женщина две тысячи лет назад. Она сидела на пятках, чуть наклонившись вперёд, и держала в руках большое белое полотно, которое, казалось, протягивала мужчине.

Шестая станция крёстного пути. Вероника подаёт Иисусу плат.

Пока Варотто присел на корточки рядом с мертвецами, Маттиас огляделся. Алтарь из серого камня был обрамлён небольшими колоннами; в его переднюю часть была вставлена квадратная плита красного мрамора, украшенная чёрным перевёрнутым крестом — крестом Петра, каких немало встречается в церквях, посвящённых апостолу. Над алтарём тянулся позолоченный рельеф со сценой крещения, а слева стояла корзина для огня.

Сотрудники следственной группы наблюдали за Варотто. Взгляд комиссарио снова и снова скользил по обоим телам, словно он старался запечатлеть в памяти каждую деталь. Лишь когда он с тяжёлым вздохом выпрямился, они принялись за работу.

— Женщина будет твёрдая как камень, дотторе, — бросил он судебно-медицинскому эксперту, а затем обернулся к Маттиасу, который по-прежнему держался поодаль. — Не хотите подойти поближе и рассмотреть их?

— Необязательно, — коротко ответил тот. — А маленький крест вы заметили?

Варотто приподнял брови:

— Если бы вы подошли поближе, вы могли бы увидеть его сами. Он лежит под правым плечом. Или вы предпочитаете закрывать глаза на то, что ваш Бог бросил этих двоих в час величайшей нужды?

Сотрудники следственной группы с любопытством обернулись, но когда светловолосый немец предостерегающе посмотрел на них, поспешно вернулись к своему делу.

— Я думаю, это не место для дискуссии о Боге, — ответил Маттиас, и голос его звучал отнюдь не раздражённо. — Но когда-нибудь мы с удовольствием вернёмся к этой теме.

Они молча мерились взглядами — тяжело дышавший комиссарио, который, казалось, с трудом держал себя в руках, и человек из сицилийского монастыря, излучавший странное, почти неуязвимое спокойствие.

— Не могу придумать места лучше, чем тёмная подвальная яма, чтобы рассуждать о Боге, — нарушил молчание Варотто. — Но оставим. Мне ещё нужно кое-чем заняться здесь.

Маттиас кивнул:

— Я пока прогуляюсь по Форуму.

Варотто не ответил. Маттиас повернулся и поднялся по узкой винтовой лестнице, радуясь, что может покинуть склеп.

Когда немного погодя он стоял под богато украшенной аркой Септимия Севера, в памяти его внезапно ожили воспоминания — те самые, о днях, так круто изменивших его жизнь.

Он уже стоял на этом самом месте четыре года назад.

Тогда он бродил по Риму без цели, в разных направлениях, убивая время до того решающего дня. Дня, когда он занял позицию на крыше колоннад. Дня, когда он…

— Простите, вы говорите по-немецки?

Мужчина, стоявший перед ним со сложенной картой города в руках, смотрел на него с приветливой, ожидающей улыбкой. Маттиас лишь растерянно уставился на него — так что тот переспросил:

— По-немецки? Вы говорите по-немецки?

Лишь тогда Маттиас покачал головой. Нет. Больше никогда.

Он оставил мужчину стоять и прошёл под аркой в направлении Ростры — трибун древнеримских ораторов — и оттуда по Виа Сакра, мощённой большими гладкими камнями.

Здесь ему снова почудилась та же внутренняя раздробленность, которая владела им в те роковые дни.

Было ошибкой думать, что раны затянулись. Они никогда не затянутся. Такова была цена, которую он согласился заплатить много лет назад.

Он повернул обратно.

ГЛАВА 21.

Ватикан. Апостольский дворец.

Они молча сидели друг напротив друга в рабочем кабинете Папы.

То, что Александр IX только что ему доверил, легло теперь и на его плечи тяжким бременем. Он терпеливо слушал — и хотя несколько раз испытывал желание задать уточняющий вопрос, не прерывал Святого Отца.

Теперь он смотрел Папе в глаза.

— И вы допускаете, что он может быть причастен к этим страшным убийствам?

Папа Александр IX беспомощным жестом развёл руками:

— Уже сам факт того, что я вынужден рассматривать это как возможность, ужасен.

— Простите за вопрос, Ваше Святейшество, но… вы рассказали об этом кому-нибудь ещё?

Папа покачал головой:

— Нет. Это лишь ощущение, для которого у меня пока нет никаких оснований. Страшно подумать, что было бы, дойди мои опасения до чужих ушей. Можете себе представить, что из этого сделает пресса? И что это будет означать — не только для меня, но и для моей священной миссии? А также для него — если я окажусь прав?

Он помедлил.

— Нет, я ни с кем об этом не говорил. Я лишь посоветовался этим утром с Маттиасом.

По телу кардинала прошла заметная дрожь. Папа тут же успокаивающим жестом поднял обе руки.

— Не беспокойтесь. Я не рассказал ему ни того,