Балерина - Модиано Патрик Страница 9

О Биаррице он помнил «Святую Марию», его первую школу, где ставили «крестик» каждую неделю, если ты хорошо учился, а о месте, где он жил, недалеко от школы, «замок Грамон». И очень высокие волны, пугавшие его в плохую погоду, и эти слова «Toro de fuego»10, которые он часто слышал и не понимал. И еще лицо женщины, которая заботилась о нем, но он никогда не задавался вопросом, кто она. Кажется, что дети вообще не задаются вопросами и ничему не удивляются.

В хорошую погоду я водил его в Булонский лес. Автобус, пруды, домик на острове и миниатюрный гольф…

Как правило, во время наших прогулок по Парижу или в автобусе мы не разговаривали. Молчание между нами было связью куда крепче слов. Мы были как те двое, что идут бок о бок, ничего друг другу не говоря, но всегда самой длинной дорогой.

***

На днях, в этом 2022 году, я шел по улице Нотр-Дам-де-Шан. У тротуара припарковалась машина, почти на перекрестке с улицей Вавен, за рулем сидел мужчина, стекло было опущено.

«Эй… щеголь…»

Он высунулся из окна, пристально глядя на меня. Мой ровесник. На коже немного старческих пятен. А волосы еще каштановые. Но может быть, он красился.

Я пошел дальше. Услышал за спиной снова, громче:

«Ну что, щеголь… Уже не узнаем меня?»

Не знаю, какое сомнение меня вдруг одолело. Я развернулся и подошел к нему. Сказал удивленно:

«Это я щеголь?»

Мы уже три года переживали тяжелые времена, каких я за всю мою жизнь еще не знал. И мир вокруг меня изменился так быстро, что я чувствовал себя в нем чужим. На мне был старый черный анорак, мятые брюки цвета беж и ботинки на рифленой подошве. Нет, время было неподходящее для щегольства. Скорее для скромности.

Он смотрел на меня с насмешливой улыбкой.

«Ах, щеголь… все такой же… Виделся с коллегами из заведения?

- Заведения?»

Он принял меня за кого-то другого, но в моем возрасте уже нельзя быть ни в чем уверенным. Возможно, я работал недолго в каком-то «заведении», как он выразился, но забыл. И мы иногда заходили выпить с коллегами вечером, выйдя с работы.

«Я ушел из заведения уже десять лет как».

Я рассматривал его со всем возможным вниманием. Нет, правда, он мне ни о чем не напоминал. Но я знал, как черты лица могут измениться за пятьдесят лет. Нос. Губы. Глаза.

«Так что, не виделся больше с коллегами из заведения?»

Он говорил не только насмешливо, но и с некоторой агрессивностью. А у меня не было ни малейшего воспоминания об этом лице в старческих пятнах.

Я так и стоял рядом с ним, задумавшись. Мужчина, похожий на меня, или, может быть, все-таки я сам, был его коллегой, но он явно не мог назвать моего имени и сказать, как называлось наше «заведение». Он только повторял, уставившись на меня ястребиными глазами и качая головой:

«Ах… щеголь… щеголь…»

К чему настаивать? Я воспользовался тем, что он на минуту отвернулся, ища что-то в кармане пиджака, и пошел быстрым шагом в сторону улицы Вавен. И вскоре услышал его угрожающий крик: «Ну что, щеголь… друзей бросаем, щеголь…?» Он вышел из машины, и я даже испугался, что он пустится за мной вдогонку. Но этот эпизод мало значил в таком жестоком и таком непонятном мире, в котором мы жили с некоторых пор.

***

Щеголь. Иначе говоря, элегантно одетый. Это слово часто повторялось в устах балерины, шла ли речь о ее профессии или просто о жизни. «Элегантная» балерина, «элегантный» танцовщик, говорила она об иных своих коллегах, и это значило, что их движения исключительно грациозны и воздушны. Она повторяла это и о своем партнере Жорже Старассе, но, кажется, осуждала его за беспечное отношение к жизни. И ей достаточно было встретить кого-то на улице или увидеть вновь прибывшего, чтобы воскликнуть: «Какая элегантность…» Она говорила это и о Пьере, когда изредка видела, как он играет в своей комнате или уходит в школу.

Однажды я по-доброму подколол ее, задав вопрос: «А ты элегантна?», и она подняла на меня печальный взгляд: «Да нет. Вовсе нет».

***

Однажды, после полудня, я сопровождал ее в бутик Репетто, чтобы она купила себе балетные туфли и колготки, и мы присели в тесном, уходящем в глубину баре на бульваре Капуцинок под названием «Дыра в стене», где она иногда встречалась со своими друзьями, танцовщиками из Оперы.

Казалось, это место не изменилось с тридцатых годов, как давно замурованная комната, которую вдруг обнаружишь, снеся стену в квартире, с допотопной мебелью, с незастеленной постелью, где еще остался след головы на подушке, и с вечерней газетой, валяющейся на ночном столике, где крупный заголовок на первой полосе сообщает об убийстве президента Поля Думера11. Вот, наверно, почему это место называлось «Дыра в стене». Снаружи, на фоне темной стены, было очень трудно различить вход.

«А ты как? – спросила она меня. – Нашел работу?»

Впервые она задала мне внятный вопрос о «моей работе». Она думала, что у меня ее вообще нет, ведь я ей никогда об этом не говорил. Я всегда был очень скромен насчет всего, что касалось меня. Моя жизнь протекала до тех пор практически в одиночестве, и это не располагало к откровениям.

«Да, я нашел работу. На одного издателя. Он дал мне править английскую книгу».

Она нахмурилась.

«Английскую книгу?

- Он издает серию книг на английском языке. Его издательство называется ”Олимпия Пресс”».

Я очень серьезно произнес «Олимпия Пресс». Хотел убедить ее в надежности предприятия.

«Я вычеркиваю фразы и эпитеты. Добавляю пассажи. Мне надо также написать две дополнительных главы. Это такое упражнение, вроде как у тебя, когда ты упражняешься у станка».

Это сравнение, похоже, ее не убедило. И я немного устыдился, что сравнил эту работу корректора с упражнениями, которые она часто выполняла на моих глазах в студии Вакер. А ведь я уже тогда был убежден, что литература – тоже упражнение, трудное, как танец, но в другой форме.

«Значит, ты вносишь правку на английском, если я правильно поняла?

- Нет. На французском. Мне так проще. Потом в «Олимпия Пресс» переведут на английский.

- Ты покажешь мне эту книгу?»

Я не был уверен, что она выйдет. Да и она сама скептически отнеслась к этому проекту. Не стоило описывать ей странного издателя Мориса Жиродиа. И уточнять, какого рода книги составляли каталог его серии с темно-зеленой обложкой.

Впрочем, мы очень мало говорили о литературе. В ее комнате сотня книг была расставлена на двух очень низких этажерках у кровати. Вперемешку детективные романы Черной Серии и труды, посвященные опыту женщин-мистиков: святой Терезы Авильской, Клодины Муан, Марии де Валле, Луизы дю Неан, Хадевейх Антверпенской… На титульной странице каждой было написано карандашом имя: Мадлен Перо.

***

В тот день она захотела из «Дыры в стене» проводить меня до моей комнаты на улице Шово-Лагард. Свет на лестнице и в коридоре показался мне не таким мутным, как обычно, благодаря ее присутствию. Она впервые пришла сюда и рассматривала старые обои, окно во двор, умывальник, стол с некоторым удивлением.

«Верзини мог бы найти для тебя что-нибудь получше».

Но что касается ее самой, она была не особенно требовательна. Ей помнилось, сказала она мне, как в четырнадцать лет она спросила у Князева, не найдется ли в студии Вакер комнатки, где она могла бы спать, да хоть спального мешка на полу в зале, где проходили уроки танца, было бы ей достаточно. Князев удивился. «А ваши родители? Что они скажут?» В ответ на этот вопрос она промолчала. Ее родители? Как описать их ему? Лучше было не вдаваться в подробности.

Я показал на стол, где занимался, сказал я ей, «литературным трудом».

Она села на край кровати, скорее походной койки.

«Лучше было бы тебе переехать на Порт-де-Шамперре».

Я иногда ночевал в ее комнате. Но она часто возвращалась очень поздно. Шла куда-нибудь с «коллегами», как она говорила, или смотрела их спектакли. Или ужинала у Полы Юберсен. Когда Овин покидал квартиру, а Пьер засыпал, меня охватывало чувство тревоги, казалось, что она никогда не вернется. И чтобы успокоиться, я читал книги, стоявшие на двух этажерках. Не романы Черной Серии, я их все знал, как и научно-фантастический роман, который с удивлением обнаружил в ее библиотеке, под названием «Мыслящий кристалл», нет, труды о женщинах-мистиках.