Балерина - Модиано Патрик Страница 10

Некоторые абзацы были подчеркнуты карандашом. Докторшей Перо? Или самой балериной? Я нашел школьную тетрадь с именем балерины на обложке. Кто-то переписал в нее чуть ли не все абзацы, подчеркнутые в книгах, почти детским почерком, и это мог быть только почерк балерины. А к одной из страниц была приклеена репродукция картины с изображением Богородицы со спутанной лентой в руках, которая называлась «Мария, развязывающая узлы». Она нашла много репродукций этой картины на почтовых открытках, они лежали у нее в ящике ночного столика, и она подарила мне одну с дарственной надписью, объяснив попросту, что это на счастье.

***

Познала ли она мистический опыт по совету докторши Перо, которая была «поддержкой для нее»? Она ничего больше не сказала мне об этой женщине, и я очень скоро понял, что на мои вопросы она не ответит и что искусство молчать дается ей так же хорошо, как искусство танца, тем более что у этих двух искусств, по-моему, немало общего. Я сам никогда не заговаривал с ней о школьной тетради, которую нашел среди книг. Я читал в ее комнате, ожидая ее возвращения к полуночи или даже иногда в два часа ночи. Куда больше, чем по итогу долгого разговора, который, я знал, все равно никогда между нами не состоится, это чтение, казалось, позволяло мне лучше узнать ее и понять. И это благодаря абзацам, которые она подчеркнула, и названиям некоторых глав, «Внутренний замок», «Седьмые обители», «Письма Луизы дю Неан», «Одинокая со скал»… Однажды она завела меня в церковь Сен-Фердинан-де-Терн недалеко от квартиры на Порт-де-Шамперре, чтобы поставить свечи, и призналась мне, что в свое время, выходя из студии Вакер, часто искала убежища в церкви Сен-Жан-де-Брик на Монмартре. Но она сказала это легким тоном, как будто случайная подробность пришла ей в голову и ничего не значила.

Я в конце концов поверил в связь между этими мистическими книгами и бесконечными балетными экзерсисами, которые она выполняла на моих глазах в студии Вакер, ведь все эти мучительные движения нужны, чтобы тело смогло мало-помалу сбросить свою оболочку и достичь наконец той зоны блаженства и экстаза, что описана в книгах, подаренных ей докторшей Перо. Хотел бы я знать, какого мнения была эта докторша о балерине. Но внезапно я слышал скрежет ключа в замке и ее шаги в коридоре, и этого было достаточно, чтобы рассеять мои тяжелые мысли.

***

Кто-то разбудил меня громким стуком в дверь моей комнаты.

«Это Верзини».

Я пошел открывать.

«Извините, что свалился как снег на голову. Я хотел с вами поговорить».

Он стоял посреди комнаты, неловко переминаясь. Я показал ему на стул за маленьким столиком, на котором лежали рассыпанные гранки «The Glass Is Falling». Он сел.

«За этим столом вы работаете?

- Да».

Я присел на край кровати. Мне тоже было неловко.

«Она сказала мне, что вы находите эту комнату не очень удобной.

- Да нет. Комната мне вполне подходит.

- Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».

Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.

«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.

- Не стоит».

Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.

«Кажется, она вас очень любит».

Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.

«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».

Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.

«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, - сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».

И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:

«Вы давно ее знаете?»

В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.

«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».

Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.

«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».

Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.

«Она справилась, как могла, - добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».

Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.

«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».

Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.

Я сказал ему: «Беру пример с балерины».

Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.

«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»

Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».

Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.

Он встал. Пощупал радиатор.

«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».

Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».

Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.

***

Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.

На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.

Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.

Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.

Она хорошо знала эту церковь, потому что жила уже несколько месяцев с отцом маленького Пьера неподалеку, на улице Гавр, в доме, где размещались конторы, и по входу трудно было предположить, что есть квартира на последнем этаже, квартира, похожая на явочную. Церковь была затеряна в сутолоке, царившей весь день вокруг Больших магазинов, вокзала Сен-Лазар и лицея Кондорсе. Потоки машин и пешеходов.