Возвращение - Катишонок Елена Страница 19

Телефон ожил, вспух жирным шрифтом новых сообщений. Жалко, что брат не пользуется электронной почтой — по телефону оба то неловко замолкали, то начинали говорить одновременно. Голос Алика не изменился. Вероника пролистала в телефоне звонки: вот этот, две недели назад, был особенно непонятным. Он был взвинчен, орал: «Сестрёнка как я рад!» — и говорил непрерывно, будто не слыша её.

«Я даже не проводил тебя, сестрёнка! Не знал, что вы уезжаете, но даже если б знал… Я в это время очутился в плохом месте, в неправильном месте. Не подумай, что в тюрьме, нет…»

Именно это Ника со страхом успела представить. И перед отъездом не смогла ему позвонить — обещал оставить телефон, но не оставил.

«Да где, господи?»

«В Афгане, сестрёнка! В самой гуще, в десантных войсках, прикинь? Вокруг пустыня, горячий песок и камни…»

«Но ты же…»

«…камни, раскалённый песок и камни, говорю. Самое страшное — камни: за любым они могли залечь, и страшно высунуть голову. Мой друг потерял каску. В смысле, шлем, и пришлось обвязать голову тряпьём…»

«Алька, я ничего не понимаю; давай при встрече, ладно?»

«При встрече само собой, со всеми подробностями, хоть они не для дамских ушей, честно говоря. Не могу дождаться. Ты с мужем прилетаешь?»

«Нет, одна».

«Когда высадились, нас было восемнадцать человек. Осталось двое. Главное — темно…»

«Ты о чём?»

«О том же, сестрёнка. Об Афгане. Как мы шли с полной выкладкой в темноте, не видно куда ставишь ногу. Темень — это самое страшное: можешь дотронуться до руки, до лица, а увидеть не можешь. Почти спишь на ходу, потом откроешь глаза — и вдруг ты дома, у себя в комнате, протягиваешь руку, включаешь лампу, но свет не зажигается, сплошная темнота, потому что спишь».

«Алик, Алинька… Мы наговоримся, ты всё расскажешь, а сейчас у вас ночь, постарайся заснуть».

«Я плохо сплю, Ника. Там, в Афгане, анаша помогала: затянешься пару раз — и летишь в сон только рукой автомат держишь, иначе никак. И темнота совсем особенная, не как дома».

«Спи, у вас уже совсем поздно. Давай прощаться».

«Ты обиделась, что я не проводил, да? Мне Поля сказала. Но я не мог, я присягу давал — неразглашение, то-сё. Никто не должен был знать, куда нас отправляют».

Сказанное так озадачило, что Ника наставила на странице еженедельника кучу сокращений и вопросительных знаков. В тот четверг, восьмого августа, она заказала билет, и после непонятного разговора толкнулась мысль: не вылететь ли раньше? Включился рассудок: ну, матушка, столько лет не виделись — ещё две недели погоды не делают, нечего пороть горячку.

Аэропорт оживал. Из окна в отдалении был виден длинный застеклённый переход, похожий на аквариум — люди двигались в одном направлении, как рыбы на нерест. Внизу ходили техники, заправлявшие огромный самолёт, и заряжающийся на столике телефон словно передразнивал процесс за окном.

Ника подошла к стойке, и бармен, понятливо кивнув, поставил новую чашку с радужной пенкой. Прихлёбывая бодрящую горечь, она вернулась к разговору с братом. «Андроны едут», сказала бы тётя Поля. Гармонию поверяют алгеброй; хватило калькулятора.

…Брата должны были призвать в армию в тысяча девятьсот семьдесят пятом, однако пронесло: сам же хвастался — мол, если бы не мать… Они тогда схлестнулись, мать и Полина, и тётка рассказывала, поминутно сморкаясь: «Наш отец на войне… неужели Лида забыла, как мы ждали писем от него? Разве он зря погиб?..» — остальное доплакивала в платок. Ссора вышла скверная; подробности тётка скрыла, но именно в тот день отдала Нике старые письма: «Сохрани».

Калькулятор подтвердил то, что Ника и без него знала. Брат уверяет, что был десантником в войне, которая в год его призыва ещё не началась — до неё оставалось четыре года. Мало того, он зачем-то потревожил вечный покой тётки — мол, она передала, как огорчилась Ника, — при том что отъезд состоялся спустя восемь лет после смерти Полины, «ограниченный контингент» из Афганистана был выведен два года назад. Значит, его пылкий монолог об Афгане — легенда с кощунственным привкусом, учитывая личную непричастность.

«Я понимаю Лиду, — у тётки покраснели и вспухли веки, — трудно представить, что́ сделают в армии с мальчиком, он болезненный. Если бы в ремонтники направили…». Мать явно понимала, чего опасаться, потому и приняла меры, задействовав непростую цепочку из мужа подруги, начальника паспортного стола, чей двоюродный брат якобы знал прецедент… Уже не помнился прецедент, и все звенья цепочки, соединив необходимые компоненты, рассыпались за ненадобностью, уцелело только полезное знакомство с полковником, врачом военного госпиталя. «Такой обаятельный человек», — уверяла Полина; конфликт отступил на второй план. Пригодился подзабытый, давно отставленный дядя Витя — мать ненадолго открепила его от семейной упряжки, намекнув на старую дружбу (никогда в действительности не существовавшую), поскольку дядя Витя был однокашником обаятельного медицинского полковника. В результате кипучей деятельности у брата обнаружили какое-то редкое заболевание глаз, надёжно исключавшее службу в Советской Армии.

От бессонной ночи голова была тяжёлой. Поглощённый кофеин оказал удивительное воздействие: Вероника словно обрела невесомость, не шла — плыла. Табло сообщило: вылет по расписанию, что давало два с половиной часа на небольшую разминку. Манили яркие витрины; можно купить что-то из косметики. Племянница — ровесница Наташки, промахнуться трудно. Подарков из Нью-Йорка (кроме фужеров Алику) Ника не везла — во-первых, не хотелось тащить багаж, а во-вторых теперь всё можно купить в Городе — ещё одна причина не связываться с багажом.

Однако ложь «афганского монолога» не давала покоя. Ника часто наблюдала, как люди наивно привирают в надежде произвести впечатление, показаться значительней. В эмигрантской среде встречались доктора наук, которые неуверенно называли темы своих диссертаций («это, знаете, очень узкая область»), диссиденты, бряцавшие именами настоящих диссидентов, как скопившейся в карманах мелочью («мы, разумеется, были на ты» — здесь называлось имя), литераторы — авторы «нетленок», все как один писавшие в стол — и рукописи никогда тот стол не покидали врастая в него… Язык не поворачивался задавать вопросы, чтобы не конфузить гения. Поначалу такое воспринималось всерьёз, но с годами выработалось более снисходительное отношение: разве человек не имеет право на облагороженную версию собственной биографии, незатейливую легенду вроде косметики — приукрашиваем же мы себя, чтобы более гармонично вписаться в окружающую среду? Лёгкое передёргивание фактов, редактирование прошлого ради того, чтобы самоутвердиться в настоящем, вполне извинительно.

В таком случае ложь Алика простительна для посторонних, но с нею-то зачем? Чтобы казаться не тем, кто он есть, а кем-то другим, героем? Что-то здесь мешало; должна была быть настоящая причина, более простая. В Афгане, например, мог очутиться его друг. Алик упоминал о каком-то Жорке — не том ли, который живёт у них? В подробности брат не вдавался, а спрашивать она не решилась. Очевидно одно: вечный фантазёр, Алик примерил на себя чужой опыт — десант, пустыню, полную выкладку… Может, он пишет и пытается войти в образ, когда ставишь себя на место героя; тогда и поселившийся приятель-«афганец» объясним. Простофиля Ватсон (именно Ватсоном она себя почувствовала) мог бы догадаться без калькулятора.

Брату всегда легко давались школьные сочинения — одно из них, написанное ко Дню Победы, чуть ли не полностью состояло из отрывков военных писем деда. Писал так же легко, как говорил — хорошо подвешенный язык идеально воплощался на письме. Подводили ошибки — «писал корова через ять», по выражению Полины. Ника, несмотря на безупречную грамотность, с трудом выдавливала из себя каждое предложение.

Никогда не знаешь, где тебя застанет откровение или утешительная гипотеза. В данном случае это оказался магазин “Christian Dior” — она стояла, бездумно уставившись в одинаковые цилиндрические флакончики. Армия готовых к бою пешек, идея для шахматного дизайнера… Приветливая блондинка спросила: “May I help you?”