Возвращение - Катишонок Елена Страница 18

Алик привык к появлениям Зепа. Труднее было привыкнуть к его беспардонным и непредсказуемо долгим ночёвкам, а проторчать он мог несколько дней сряду. Раздражал его резкий одеколон, Алик ощущал запахи очень остро. Сказать или намекнуть не хватало духу. К тому же альтернатива была сомнительная: если слабел одеколонный дух, от приятеля несло по́том. Предложить помыться нельзя — вдруг обидится.

Каждый раз после его ухода возникало счастливое чувство свободы, будто школу прогулял; Алик ликовал в одиночестве. В отсутствие Зепа никогда по нему не скучал — наоборот, малодушно надеялся, что тот не появится. Проходили дни, не нарушаемые чужим хриплым голосом, отхаркиванием, громкой вознёй на кухне. Вроде соседа в коммунальной квартире, думал Алик, хотя никогда в коммуналке не жил. А «сосед» уже входил, уверенно шёл к дивану, разливал водку. Говорить с ним было не о чем, и пить тоже не интересно. Не нужно пить с человеком, если он тебя раздражает, не нужно.

Леру Зеп тоже раздражал, только не так, как Алика, но она и видела его реже.

— Почему ты не можешь его прогнать, почему? Ну что за бесхарактерность, в самом деле! Посадил себе на шею… Хочешь, я сама скажу?

— Нет-нет, не вздумай… Не надо. Ну, приходит, иногда ночует. Он Афган прошёл!

И сказать больше было нечего. Вот уж почти год, как прижился Зеп, а всё же передышки были.

Несколько дней назад Лера позвонила:

— Не вздумай этому типу рассказывать про сестру!

Девчонка, бормотал он, закуривая над раковиной, берётся меня учить. Утренняя — лёгкая, вдохновенная — волна хмеля прошла, голова была тяжёлой, и брюзжал он без энтузиазма. Пытался завести себя, рассердиться, но не получалось. Афган тут ни при чём, а вот о Нике не надо было говорить. Он и не сказал бы, просто Зеп здесь торчал, когда дворничиха с Лилей появились. И Лиля сразу: вас искала сестра. Когда они ушли, приятели закурили. Алик узнал по щелчку крышечки и короткому гудению пламени мамин «ронсон», его не спутаешь с пластмассовой дешёвкой. Мать ею очень дорожила, не расставалась. Зять ухитряется где-то зажигалку заправлять, это сейчас нелегко — все перешли на одноразовые. Приятно было держать «ронсон» в ладони, гладкая прохладная округлость успокаивала.

— Это твои родители? — Зеп откашлялся.

— Да.

Спрашивал уже, всего-то два портрета. При матери был один, а после её смерти Алик отыскал отцовский, засунутый за секцию, и повесил.

— Сестра, я так понял, тоже есть?

Если понял, зачем спрашивать. Отвечать ещё глупее, но промолчать невежливо.

— Сестра… далеко.

— Понял.

В голосе звучала уязвлённость. Алик почувствовал себя виноватым за односложные вынужденные ответы, и от этого заговорил бурно, многословно, сам себя перебивая, как он ждал её, когда мать попала в больницу, но Ника не приехала и даже не позвонила, будто не родная мать, а…

Руки дрожали; сам он не смог закурить, и Зеп поднёс ему сигарету к губам, щёлкнул зажигалкой. Алик подавился дымом, как было с первой в жизни сигаретой, слёзы навернулись на глаза. Несколько глубоких затяжек — и поток упрёков иссяк, оставив стыд и недоумение: на чёрта завёлся, кто тянул за язык?

— На плите макароны, — донеслось из прихожей. Прошелестела ветровка, дважды хрюкнула запнувшаяся молния: зеп-зеп; приятель ругнулся. — Чао.

Можно было включить радио, приёмник в изголовье, но не хватало сил на простое движение. Думать о еде не хотелось, и слежавшаяся лепёшка остывших макарон останется в кастрюле. Протянул руку за зажигалкой, но не нашёл. Очень хотелось взять её в ладонь. Он ощупал стол. Пальцы наткнулись на шершавую мятую газету, задели карандаш: он ожил и споро покатился, стукнулся об пол и затих, исчерпав энергию. Легко уколола вилка, лежавшая зубцами вверх. Под руку попалась пластиковая зажигалка — невесомая, игрушечная; дальше — пепельница с пыльношершавыми краями, батарейка. «Ронсона» не было. Под столом?.. За окном прогрохотала электричка — звук, оставшийся в памяти с детства, с дачных времён. Тогда же, в детстве, у него был игрушечный поезд с разноцветными вагончиками, и он ждал знакомого звука ри́кити-рэк, ри́кити-рэк там, где рельсы стыкуются — они составлялись из маленьких смешных лесенок, — однако поезд ехал медленно и почти бесшумно, то и дело спотыкаясь, когда рельсы-лесенки расползались. Он ложился на пол — если сощурить глаза, кажется, что поезд несётся так же быстро, как настоящая электричка, и в каждом вагончике сидят, едут куда-то крохотные человечки; сквозь полузакрытые ресницы можно было даже рассмотреть их. «Не порти глаза, — сердилась мама, — это вредно!»

Вагончики — вся его пролетевшая, запинавшаяся на стыке рельс, жизнь. Его глаза не видят того что вокруг, но закрытые или открытые, отчётливо помнят лица, краски и очертания. Главное — рассказать Нике про «вагончики», чтобы поняла и не осудила.

11

В пять утра франкфуртский аэропорт был тих и почти необитаем. Вероника проделала весь ритуал транзитного пассажира: нашла на электронном табло рейс на Хельсинки, почистила зубы и отправилась на поиски островка, где можно с комфортом пересидеть до девяти.

Она шла сквозь царство спящей красавицы: магазины Duty Free ещё закрыты, витрины светятся вполсилы; загончики для пассажиров с рядами стульев почти пусты; кое-где люди спят или скучают в ожидании. Молодая толстуха, клюя носом, кормила грудью младенца, сбоку привалился отец семейства. Вытянувшись на нескольких сиденьях, самозабвенно спал парень с прижатым к груди телефоном, у ног лежала толстая сарделька спортивной сумки: казалось, внутри тоже кто-то свернулся и спит. Ещё дальше неподвижно лежали, голова к голове, мусульманки, два чёрных кокона с торчащими белыми кроссовками. Быстро и уверенно прошла группа в лётной форме, трое мужчин и две девушки. Когда поровнялись, стало видно, что одной из них, сухопарой и мускулистой, не меньше пятидесяти: искусственный свет беспощаден.

Вожделенный островок оказался баром.

Чёрная стойка возвышалась напротив зеркальной стены, вдоль которой выстроились два ряда бутылок разных цветов и форм — настоящий и зеркальный двойник. Сверкал никелем кофейный автомат, а вокруг островка веером расположились столики. За одним застыла молчаливая пара: молодая женщина с опущенными глазами и мужчина, державший её за руку. Поодаль от них атлетического сложения парень неистово долбил клавиатуру компьютера, не глядя протягивая руку, чтобы глотнуть кофе. Бармен — обритая до блеска голова с яркими бликами ламп, чёрный костюм, в ухе серьга. С чашкой кофе (живая вода) и круассаном (наш насущный) Ника села за столик и воткнула в розетку изголодавшийся телефон. Обоим необходимо было заправиться: в следующем самолёте предстоят замёрзшая булочка, каменный зелёный банан и снова кофе — невкусный, но крепкий.

Итак, впереди четыре часа до рейса, почти три — полёт, а потом полтора часа в ожидании последней пересадки на маленький самолёт. Возвращение. Возвращение домой, как она по привычке думала о Городе.

…который давно перестал быть домом. С каждым приездом Ника замечала, как он раз от разу меняется, отстраняясь от не нужной ему встречи. Так бывает, когда замечаешь в толпе знакомого и улыбаешься, ускоряя шаги, в то время как он отводит глаза и, поднеся к уху телефон, говорит что-то громко, деловито, напрягаясь лицом, чтобы не встретиться с твоим ищущим взглядом. Город отчуждался всё больше с каждым разом. Ника для него не более чем обыкновенный турист- муравей — вон их сколько, медленно двигающихся по старой брусчатке. Не помню, равнодушно отвечает Город на безмолвный вопрос, где мне вас всех узнать; а главное, зачем? Это же ты уехала, ты сделала свой выбор; как постелешь, так и поспишь, а на твоём нынешнем языке: you made your bed, now lie in it. Город отвечал ей шелестом листьев, которые ветер нёс вдоль тротуара, пеньем проводов над головой, капающей с крыш водой; он говорил негромко на своём языке, не проявляя ни малейшего интереса к ней.