Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 8

— У меня есть её телефон. Хочешь, прямо сейчас наберём? — предложила Лиля.

Звонить «прямо сейчас» Алик был не готов — ему хотелось остаться одному, без Зепа, без этих баб. И вообще сейчас он не готов — не вчера расстались, а тридцать… нет, какое: больше, много лет назад. Нужно было время осознать, что сестра — есть, она жива, как было в детстве, в самое светлое время. Потом его жизнь стала менять цвет, утрачивать краски, меркнуть, а тогда — тогда было счастье, хоть и без кошки. Зато сестра была всегда, как мама и папа — до того дня, когда привычный и уютный мир обрушился, как домик из кубиков, и спасло его только неумение понять случившееся.

В садик в тот день за ним пришла тётя Поля. В кондитерской тётя купила шоколадный торт. Чайник на плиту поставила тоже тётя. Мама была дома — лежала на тахте с натянутым на голову пледом и повернувшись к стене. «Мама спит?» — спросил он у Ники. «Угу. — И добавила, обогнав его вопрос: — Папа уехал». Она ставила на стол новые чашки. Мама, вместо того чтобы обрадоваться торту, закричала: «Зачем ты принесла эту гадость, подсластить пилюлю, да?». Тётя Поля заговорила про детей — каких детей, не понимал Алик, — но стало только хуже. Мама с силой швырнула вилку, которая криво воткнулась в пол, и Алик удивлённо смотрел, как вилка долго дрожит, а мама продолжала кричать: «Ты!.. Много ты знаешь о детях? Ты хотя бы знаешь, откуда дети берутся?..» И тёткино тихое: «Представь, знаю». Мальчик изо всех сил старался не слушать: онто знал, откуда… Сидел на подоконнике, отвернувшись от скандала, и рассматривал свой новенький лакированный пенал, подарок тёти

Поли; осенью он пойдёт в школу. Верхняя часть трубочки снималась, изнутри торчали носики заточенных карандашей. Пенал был упоительно гладкий, раскрашенный красно-золотым по чёрному фону — листьями, красными ягодами, хвостатыми жар-птицами. Чудо-пенал маме не понравился: «У моей сестры папуасский вкус». Она купила Алику другой, кожаный. Новый был коричневый, скучный, и карандаши сразу пропитались острым запахом ботинок. «Не реви балда, — смеялась Ника. — Сопрут твой кожаный в первый же день, и будешь носить тёти-Полин». Алик и сейчас помнил, как его успокаивало прикосновение к гладкому круглому пеналу. Сестра оказалась права: кожаный исчез вместе с вонючими карандашами, и мама сказала: «Какой же ты растёпа».

Он не сразу понял, что произошло. Папа, конечно же, в командировке, тётя Поля пришла в гости, скоро появится тётя Лена и влепит ему «бусю»; мир нерушим. Вряд ли он, в свои шесть лет, думал о прочности мира, но кубики любил и часто строил дома.

«Папа не вернётся», — строго сказала мама. Сестра молчала. Теперь она часто брала его к своей подруге Инке. У той был брат, ровесник Алика, и здоровенная собака Дита. Алик замирал, когда Дита лизала ему лицо, Владик смеялся: «Не бойся, не укусит!», а Инка громко кричала собачье заклинание: «Фу!»

Дома стало теперь иначе. Весёлая тётя Лена почему-то не приходила, зато часто появлялась тётка. На взморье в то лето не ездили, но Алик о даче не грустил — мечтал, как пойдёт в школу. И тогда, он был уверен, первого сентября появится папа; они нарочно говорят, что он не вернётся.

…Захотелось курить. Он медленно двинулся на кухню, сел на табуретку около раковины и, вынув из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой. В оконное стекло долбил дождь.

Август, опять август. Всё самое плохое случалось в августе. В августе отец уехал якобы в командировку, а на самом деле в иную жизнь. В другом августе, спустя семнадцать лет… или девятнадцать? — Алик стоял на ветреном кладбище, где хоронили Жорку; никогда у него не было такого друга. Тётка Поля, которую безжалостно ругала мать — и не могла без неё обойтись, — тётка тоже умерла в августе. Было тепло, на кладбище стояло неподвижное лето. Год он не помнил — собственная жизнь полностью его поглотила, он забыл не только тётку, но чуть себя самого не забыл, — и сестра, каким-то образом отыскав его, заставила пойти на похороны. Проклятый август; хоть ложись в кровать тридцать первого июля и не вставай до сентября.

Он стряхивал пепел в раковину — не промахнёшься. Скоро пальцам стало горячо, сигарета догорела; торопливо бросил окурок и включил на секунду кран.

Тётка Поля… Что он знал о ней? — Одинокая старуха с усами, вот кем была для него тётка. Она была старше матери на год или на два, но никакого сходства между ними не было. Алик осознал много позже, что именно тётка поддержала чуть было не рухнувший дом — во всяком случае, как-то подперла его, чтобы тот перестал угрожающе крениться набок, — и благодаря ей семья, шаткая и кривоватая, кое-как обрела устойчивость. Август кончился, первого сентября он пошёл в школу, и хоть папа не появился, он всё равно ждал его каждый день.

Август подходит к концу, скоро прилетит сестра. Ника, сестрёнка… «Я привезу старые фотографии», — радостно сказала она.

Зачем? Что с ними делать?..

5

Осторожно, чтобы не задеть соседа, Вероника вынула папку. Ни одного снимка, где взрослые сёстры были бы вместе, не нашлось, поэтому она отсканировала фотографии матери и тёти Поли на одном листе. Лица смотрят в разные стороны. Мать улыбается белозубо, непринуждённо, словно не в фотоателье сидит, а в гостях у хорошего знакомого, который и навёл объектив. Тёмные волосы — ни сединки — волнятся с той естественностью, которая достигается старательной укладкой. На вид ей никак не дашь больше тридцати, но размашистая надпись её почерком на обороте оригинала сообщает: «Осень, 1969». Сорок два. Тётя Поля глядит в другую сторону, отстраняясь от сестры, чего никогда не делала в жизни. Густые, как у матери, волосы, но седые, взгляд усталый, спокойный. Вот-вот улыбнутся красивые полные губы, но фотограф нажал кнопку раньше чем улыбка состоялась; никаких усов не видно, да и были ли они вообще? Маленький Алик уворачивался от поцелуев — дети не склонны к такому проявлению любви, вот и придумал: усы. В Полине нет ни кокетливого прищура матери, ни молодой её бодрости. А ведь она красивая… Ни двадцать, ни сорок лет назад эта мысль не пришла бы Нике в голову — красавицей считалась мать. Она ревниво и старательно оформляла себя сшитыми по фигуре платьями, неизменно высокими каблуками; к её тёмным волосам очень шла помада густо-винного цвета — цвет называется «merlot», Ника видела