Полымя - Евгений Евграфович Курлов Страница 5

Твоя тень, широкой и длинной полосой, легла на землю, и конец ее чуть-чуть прикрыл пламя.

Ты застилаешь его.

Схватка! Схватка!

3.

Темно-зеленая, светящаяся и чешуйчатая, змееобразная полоска показалась на востоке, проскользнула на запад и разрезала небеса.

Взвился голубой звездный занавес, и сразу открылись неприступные высоты Тибетских гор, Олимп и Арарат.

Седые и утомленные старцы появились на вершине Олимпа.

На костяной остов, с длинной и редкой бородой походил могущественный когда-то Зевс.

Картонный жезл едва держался в дрожащей от старческой слабости и пьянства руке, голова тряслась, тускло и равнодушно глядели из покрасневших, гноящихся век глаза.

Всякое желание казалось угасшим, убитым полной импотентностью — физической и духовной.

Сверкавший трон почернел.

Позолота местами слезла, и обнаружился дешевый сплав прикрытый фольгой.

Старец едва двигался, едва ронял слова, и часто не те, которые хотел произнести.

Не бодрее Зевса были и другие обитатели Олимпа — отжившие тени славного времени.

Больше жизни еще казалось было в Аполлоне, но и то не естественной, здоровой и сильной жизни прекрасного бога, а жизни старого, износившегося развратника, подогретой дешевым греческим вином, которым люди заменили ему нектар.

И в Венере.

По крайней мере, их фигуры, несмотря на ясно обозначенные признаки разрушения, были прямы и благородны.

Вместо просторной тоги, узкий корсаж облекал божественные формы мировой красавицы.

Уступая времени эти формы значительно сократились, линии вытянулись, упругости сменились дряблостями. Волосом и ватой были местами заменены, прежде такие богатые массы божественного тела.

Шиньон, порыжевший от времени, стянулся, и из под него кое-где выглядывали отдельные, предательские, серебристые прядки.

Эмалевая маска поддерживала свежесть лица искусственно и грубо.....

Утомленным взглядом смотрели боги на всесветное зрелище, на предстоящее великое зрелище открытой борьбы человека со стихией.

И только изредка вспыхивала в нем похотливая искорка всегдашней, вековой вражды к человеку. Надежда увидеть новое человеческое страдание, новое унижение, возобновить настроение Сизифовой или Прометеевой пытки.

Вспыхивали и гасли.

И опять вспыхивали бледным желанием, чтобы полымя, поддерживаемое хотя и не ими, а свергнувшими их кумирами, их торжествующими врагами, но все-таки кумирами, великими богами, а не ничтожными смертными людьми — победило.

4.

Бесстрастно и презрительно было лицо индусского божества, с неприступных высот Тибета смотревшего на жалкий мир.

Время не коснулось его.

То же спокойствие, та же невозмутимость, почти граничащая с жестокостью.

Не все ли ему равно — кто победит в этой бесполезной, глубоко бессмысленной, как ему казалось борьбе?

Новые ли жизненные начала или отжившие формы.

Не стоило поднимать завесу.

Он давно свыкся с мыслью о всяких возможностях.

Давно не делает разницы между радостью и скорбью, между страданьем и наслаждением.

Безразличен и непонятен для него и вопрос о возможности собственной гибели. Разве он не стоит вне жизни?

Больной отщепенец, бесстрастный труп на ярком и беспрерывном, полном сверкающих страстей жизненном празднике!

Безучастными и желтыми трупами глядели и суровые, скалистые, голые вершины Тибета.

5.

И только Арарат жил.

Судорожно вздрагивала почва богатой оливковыми и кипарисовыми рощами, разубранной горы.

Подземные толчки — грозные и предупреждающие, сменялись беспрестанными погромыхиваниями в окутавших вершину облаках.

И в белой одежде, озаренной молниями, окруженной ангелами, Иегова, создание мечты, трусливый вымысел человеческого раболепия, появился в блеске своего проходящего царства.

Седое лицо дышало и гневом, и изумлением.

Как? Так скоро!

Его Адам, раб, позорно выгнанный им из рая, за дерзновение и непокорность приговоренный к вековому тяжелому труду, окончил свой труд и восстал?

Восстал во всеоружии знания и мудрости, добра и зла, восстал против него — своего владыки?

Пришел взять свое?

Иегова знал, что это будет так, он сам обещал ему возрождение, сам предрек ему, через семя жены, избавление от длительного рабства нищеты и незнания.

Но...

Он не ожидал, что избавление, что обещанный мессия появится так скоро, что так скоро придется уступить ему царственный жезл.

Что-же, да сбудется... если он действительно готов.

Но раньше — пусть потушит пламя.

А может не потушит еще?

Нет, пускай потушит.

И грозный властелин колебался, в какую сторону направить свое желание — в сторону ли возрождения человека, его разумного создания, носителя его души, или в сторону неосмысленного огненного зверя, как будто от этого зависел тот или иной исход роковой борьбы.....

А минуты борьбы наступали сами собой, вне чьей бы то ни было воли, кроме единой, свободной воли, идущего навстречу полымю человека.

Тревогой угасающей тени, трепетным колыханием поблекшего ландыша оделась земля.

Бледной пеленой устлалась...

Черные демоны вышли из предысподней, в предчувствии надвигавшегося ужасного и огромного.

Смотрели дико, и в страхе стучали лошадиными зубами, ожидая своей гибели.

Подличали из страха.

Смеялись в лицо человеку, говоря — мы смеемся над бессилием полымя и радуемся твоей победе.

И, отворачиваясь к полымю, также смеялись, выражая ему сочувствие и желая показать насмешку по отношению к ненавистному человеку.

Рыбы оставили водяные жилища и собрались по краям окутавшей землю пелены.

Гады проползли, громыхая узорными чешуями.

Из лесов прибежали звери.

Птицы слетелись со всего света, долго парили в воздухе, описывая круг за кругом, притаились в одной темной бесконечной стае и трепетно шевелили крыльями.

— Знамя!

Скорее знамя!

6.

— Но знамени нет.

Только тень твоя растет и застилает полымя.

Но, и прикрытое тенью, оно не менее ярко и смертоносно.

Жжет и опустошает.

И надвигается, надвигается.....

Люди собираются толпою. Стадо, стадо бежит к тебе.

Ничего, не презирай его.

Вековыми усилиями оно породило тебя и пришло смотреть на торжество своего детища.

Да, ты его детище.

Оно родило тебя.

Оно, одним гигантским делом, искупило все свои вины, смыла невинную кровь пророков, побитых камнями, мучеников, сожженных на кострах, сгноенных в казематах провозвестников свободного человеческого гения: оно породило тебя.

Ты сын его. Примирись с ним.

Оно пришло смотреть на тебя.

Оно верит в тебя.

Снизойди к нему.

Снизойди к стаду!.....

Ближе и ближе чудовищный огонь. Уже острые языки касаются тебя.

Вернись! Вернись! Ты погибнешь!

Вернись в стадо.

Смотри — оно готово уже бежать, оно усомнилось в тебе.

Беги со стадом!

Полымя надвигается.

Ты безумный. Ты стоишь перед ним, как будто бы оно вовсе не грозило тебе.

Ты не уходишь.

Напротив, ты еще сам направляешься к роковому костру.

Ты... погиб!

Земля и небо, ветры и молнии, солнце и звезды, звери и птицы, пресмыкающиеся и насекомые, деревья и цветы, радости