Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур Страница 4

Мы целуемся, это первое, что мы делаем каждый день. Мы касаемся друг друга кончиками пальцев, говорим чук, и это наш второй жест. Мы придумываем бессмысленные фразы, которые кто-то другой прокричал бы ночью, просто смеха ради. Я не помню ни одного утра, когда бы мы этого не делали. Не знаю, что думать о привычках, они затягивают, наполняют, но втайне они сговариваются и лишают чего-то важного. Я выпрямляюсь на кровати, через раз ударяюсь головой о потолочный светильник, вчера я его чуть не снес. Я сгибаюсь и разгибаюсь, проходя на кухню, полметра вправо; жить в фургоне – значит превратиться в оригами. Мы только и делаем, что складываем, раскладываем и снова складываем: матрасы, карты и тела.

Я заглядываю через раздвижную дверь. Чем меньше внутри, тем раньше смотришь на улицу, какая скука эти зáмки. Воздух влажный, я думаю, это из-за ручья. Ночь нас успокоила, на фонаре несколько капель, но нет ничего, что могло бы нам помешать. Приятно, когда погодные условия определяют повестку наших дней, это предполагает диалог с кем-то другим, чье решение имеет больший вес, чем наше, а также способность верить в надежду и принимать отказ. Я слышал, что рано или поздно это прекращается, и всем старым альпинистам, морякам и другим детям природы надоедает всматриваться в сводки погоды или блеск звезд, чтобы понять, что делать со своей жизнью; они довольствуются тем, что встречают день таким, какой он есть, и с этим живут и никогда не разочаровываются. Возможно, это и есть старость – когда ты устал от надежды. Возможно, это и есть мудрость – когда ты радуешься тому, что есть.

Мы пьем наш чай, ты – зеленый, и вытираем оседающий на стеклах пар. Мы едим некогда мягкий хлеб, намазанный некогда свежим овечьим сыром. Нужно громко хрустеть и поскорее вернуться в пекарню. Ты притворяешься, что теряешь в схватке зуб; когда это случится на самом деле, ни я, ни Зубная фея тебе не поверим. Мы включаем отопление, чтобы одеться не дрожа, но не на полную мощность, ведь мысль снова забраться в постель не дает покоя. В нашем фургоне есть все: еда, если мы голодны, питье, если мы хотим пить, крыша, если дождь, жара или сквозняки, кровать, книги, цветы в закрытом пространстве, но все же это цветы, есть чем заняться от скуки, о чем мечтать и окна в мир. И музыка тоже. И фотографии любимых. Зачем все остальное? Единственное, чего не хватает в нашем фургоне, – это яблокочистки. Мы каждый раз о ней говорим и каждый раз забываем. Она бы решила наши проблемы с ленивыми десертами, и приятно иметь рядом предмет, напоминающий, что все изобретается для того, кто стремится жить интересно.

Я колеблюсь, стоит ли варить кофе. Гейзерная кофеварка Биалетти, вся помятая и подгоревшая снизу, готова, но, хотя время кажется бесконечным, оно поджимает. Чтобы выйти из фургона, мы проходим под доской, на которой мелом написали: Che giorno è oggi? Какой сегодня день? Наш девиз бездельников. Или тружеников. Или заключенных. Потому что, хотя и терзает соблазн дать пощечину этой истине, она такова: неумеренная погоня за свободой, несмотря на кажущуюся широту, несет в себе нечто удушающее.

Снаружи, в узкой долине, темно. У тебя такое загорелое лицо, что я тебя больше не вижу, а потом ты смеешься, и я тебя замечаю. Мы садимся на велосипеды, их седла мокрые от росы, ты вытираешь свое тряпкой, а я – штанами. Ехать около получаса, мы крутим педали молча, не разговаривая, и это не скука; убаюканная автоматическим движением, часть нас снова засыпает, а другая высматривает зверей, которым пора возвращаться в укрытия, за нами наблюдают больше, чем мы. Всюду тишина и покой. День похож на график электрокардиограммы, чередуются пики и паузы, добровольные спады, и мы начинаем все заново; когда все встает или выравнивается, это тревожит. На последних метрах ты ускоряешься, пересекаешь финишную черту, определенную тобой одной, и поднимаешь руки к небу. Потом появляюсь я, ты протягиваешь мне в качестве микрофона ветку лиственницы и спрашиваешь, доволен ли я вторым местом. Как дитё.

Мы в долине. Долина никогда не бывает унылой, мы пересекаем ее до и после вершин, с предвкушением по пути туда, с воспоминаниями на обратном, и спим измотанные на ее сочной траве. Там всегда найдется ручей, чтобы убаюкать нас, и муха, чтобы разбудить. Небо прояснилось, нисходящий ветерок утих, все хорошо. Здесь прохладно ровно настолько, насколько нужно, роскошные ночи на высоте тысяча семьсот метров над уровнем моря. Мы ставим велосипеды к деревянному забору альпийского домика. Встречаем фермера, дойка коров окончена, это его время, время труженика. Мы обмениваемся парой слов, он видит нас уже не в первый раз; в первый мы киваем друг другу, второй – машем рукой, третий – разговариваем, а в четвертый будем пить.

Скоро его ферма превратится в постоялый двор, его жена продолжит дело и будет принимать путников на обед, их любовь переплетается. Пиво, канедерли, штрудель и сиеста. Мы там будем. Для этого полета мы могли бы приземлиться в двух шагах от фургона, но мы ссылаемся на наличие велосипедов и располагаемся на поле, граничащем с постоялым двором, и всего в нескольких метрах от полудня. Мы снова встретим эту девушку, с цветком в соломенных волосах, это соседка, она помогает с обслуживанием, и это заполняет ее долгие летние дни и карманы шорт бермудов. У нее такие ясные глаза, что в них отражается все, о чем она молчит. Думаю, мы ей нравимся, она кладет нам три шарика мороженого и разговаривает, не застегивая босоножки. Мы до сих пор так и не спросили ее имени, мы не в курсе, принято ли это здесь, но от нее мы знаем, что ее мечта – летать. И завести собаку, настоящую, только для себя, а не для коров.

Мы отправляемся в путь. Еще добрый час по мягкой тропе, по лесу, затем по большим лугам, и мы будем на перевале, наконец-то на вершине.

Когда в горах погибали мои друзья, я не мог отделаться от мысли: чувствовали ли они, проснувшись утром, что умрут? Шептал ли им это ветер в деревьях, чуяла ли земля их конец? Ярче ли они ощущали счастье в