За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 34

не отличается она от наших — из восьмого — девчат. И росточком, и всем другим… Но — проклятая гармонь, вернее, проклятая доля гармониста! Сиди, пиликай, когда все шумно прячут и находят перстень. Радиф, тот нарочно старается получить «наказание»: уже три раза, счастливчик, выходил с Сакиной «считать звезды»! Может быть, и в четвертый повезло бы ему, но тут сильно забарабанили в уличную дверь…

Все притихли. Желающих выйти и спросить, кто стучится, не находилось. Шепотом посылали друг друга. А в дверь колотят сильнее, аж оконные рамы стали дребезжать. Девочка, в чьем доме собрались, не выдержав, решилась… И вернулась из сеней с испуганным лицом:

— Пропали! Это завуч Назип Гараевич! Быстро одевайтесь и тихо прячьтесь в сенях. Назипа Гараевича я приглашу в дом, а вы тем временем бегите!

Мы так и сделали. Назип Гараевич — в дом, а мы, выждав, вылетели из сеней на улицу. Не чуя под собой ног, добежал я до нашей квартиры и стал поджидать у ворот Радифа. Чтобы одному не будить хозяйку, вместе зайти…

Долго ждал, ноги в валенках начали мерзнуть. И вдруг я спохватился: гармонь?! На посиделках забыл свою гармонь! Вся надежда была теперь на Радифа: может, он прихватил ее? Обычно во время всяких переделок Радиф не теряется.

Нескоро появился дружок, но — действительно с гармонью! Иззябший, я радостно тискал его, спрашивая, как же он вызволил ее.

Оказалось, было все так… Вначале Радиф тоже выбежал в сени. Но тут же вспомнил про гармонь и шмыгнул обратно в дом. Когда же выскакивал за порог, его схватил Назип Гараевич и, конечно, стал допытываться: «Куда делись остальные? Кто был еще?»

Радиф назвал несколько имен взрослых парней и девушек, давно переставших учиться в школе, но Назип Гараевич, само собой, не поверил: зачем же тем было скрываться? Он, грозя исключением из школы, продержал Радифа до тех пор, пока тот не назвал всех. Только одного меня не упомянул. И гармонь взял на себя: играл, дескать, он сам…

Не так уж вроде бы значительный эпизод, но мне он памятен, и все же видно по нему, какими друзьями (один за одного!) мы были с Радифом в школьные годы. Или вот еще случай…

Однажды Радиф принес в школу высушенный бараний пузырь. В перемену надул его, а когда начался урок, принялся играть с ним. Вертел-вертел под партой — и вдруг пузырь лопнул! Да так оглушительно, что все ученики и учительница Галия-апа, которая стояла у доски и объясняла материал, испуганно вздрогнули, кто-то даже вскрикнул. А потом весь класс, догадавшись, грохнул смехом, ребята, обернувшись, смотрели на нас. Радиф покраснел как рак. Галия-апа зло закричала ему:

— Ты это сделал, негодник?

Радиф, не отвечая, опустил голову.

— Встань, Хайрутдинов, тебя спрашиваю!

Радиф нехотя встал, но не ответил.

— Ну, что стоишь как столб, признавайся! — потребовала Галия-апа, приблизившись к нашей парте.

— Нет, не я это сделал, апа, — сказал Радиф, едва не плача.

— Тогда ты, Хакимов? — еще больше рассердившись, учительница впилась взглядом в меня.

Что же, думаю, делать? Если я тоже стану отпираться — дело зайдет далеко. Вызовут к директору, выяснится в конце концов, кто виноват, и Радифу в таком случае несдобровать! Те посиделки ему еще толком не простили, у Галии-апа по физике тянет он на слабенькую тройку — обозлившись, выставит она ему за четверть неуд… Такая нервная, мстительная, раздумывать не будет, непременно рассчитается, влепит!

Все это за какие-то секунды пронеслось в моей голове, и я сказал:

— Извините меня, Галия-апа, бараний пузырь принес в класс я, а лопнул он нечаянно. Я не хотел…

Галия-апа сильно стукнула ладонью по краю парты:

— Быстрее уходи из класса, чтоб глаза мои тебя не видели!

Потом, после уроков, завуч Назип Гараевич так отчитывал меня, что уши мои пылали, как красные флажки. Но зато я выручил своего лучшего друга!

* * *

Закончив десять классов, мы оба остались работать в колхозе. У каждого к этому были свои причины, хотя, конечно, в те годы молодые люди с аттестатом за среднюю школу, как правило, не засиживались дома. Прямой путь был в институт или, скажем, в военное училище. Молодые люди с десятилеткой могли выбрать себе любую дорогу, у которой быстрый, с новизной открытий подъем…

У меня тоже была своя мечта: поступить в сельскохозяйственный институт, стать агрономом. Но мечта — одно, а действительность — совсем другое…

Радиф съездил в Казань, попытался определиться в пединститут, но быстро вернулся: завалил экзамен по русскому языку письменно. И вроде бы особо не переживал.

— Пока десять классов высидели — надоело до чертиков! Пожалуй, хватит, нужно отдохнуть от тетрадок и учебников. Поработаю в колхозе, а там видно будет! — сказал он мне и быстренько устроился завхозом.

Меня же вот что удержало в деревне… Не хотелось бы об этом говорить, но что скрывать? Жизнь есть жизнь. Из песни слова не выкинешь!

Взбалмошным, непутевым, как сейчас вижу, человеком был мой отец, да к тому ж крепко пил. А напьется — скандалит, придирается к матери, свои неудачи на ней вымещает. В последние годы распустился — ничем не унять! Пропил оренбургскую пуховую шаль мамы, которую она берегла с девичьих лет как зеницу ока; пропил домашний тулуп и самовар. Наконец, тайком увел куда-то корову, продал ее, как потом узнали, в дальнем селе и с теми деньгами исчез в неизвестном направлении, будто сквозь землю провалился. Жив ли он, нет ли — мы ничего не знали…

Мама после всех таких переживаний сильно захворала, стали отказывать ей ноги, особенно в сырое осеннее время и в весеннюю распутицу, и, конечно, работать в поле или на ферме уже не могла. Заботы по нашему семейному пропитанию легли на меня. Как же, спрашивается, уехал бы я из деревни, на кого бы оставил свою больную мать?

И стал я счетоводом в колхозе…

Надо ль говорить, что в те годы, когда такой прекрасный возраст, мы с Радифом уже сильно заглядывались на девчат и стали, в общем, парнями, готовыми, как у нас в народе говорят, пройти насквозь весь ад из-за девушки. Вечерами ходили на посиделки, оставались такими же дружными, как в школе. Что скажет один — другой согласен! Казалось, что будет так всю жизнь… Но некоторые люди, видимо, бывают искренни и чисты только в юношеские годы. Чувства черствеют, и выплывает наверх, рождая зависть, один принцип: «Почему ты, а не я?!» Ведь, случается, порой не только друзья —