Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 30

Ещё как бывает — и случилось один раз, это был простенький телефон-раскладушка, исправно выполнявший единственную по тем временам функцию — звонить и принимать звонки. Как и где потерялся? Всё разъяснилось, когда дочке позвонил незнакомый мужчина: ‘Hi, is this Na-ta-shka?..’ — старательно выговорил. Нашёл оброненный телефон и позвонил по последнему обозначившемуся номеру… Когда Ника приехала, симпатичный парень отдал ей пропажу.

Адреналин ещё подержит какое-то время, реакция начнётся потом. «Все живы, все целы, что ещё надо?» — сказала бы тётка Поля. Надо найти спокойное место, сесть и глубоко подышать, снять стресс перед двумя полётами. Транзитная жизнь порождает ощущение, словно ты проторчал в аэропорту не четыре часа, а несколько дней, и ты обречён провести здесь остаток жизни: смешаться с толпой и двигаться в ней, довольствоваться скверной едой, кое-как и умываться в одинаковых туалетах и спать урывками с телефоном в руке на жёстких сиденьях.

Она дважды набирала номер, Алик не отвечал. Оставила запись, что рейс откладывается.

В несколько глотков жадно выпила бутылку невероятно вкусной воды. Хватало времени на полноценный завтрак и мысленную репетицию встречи, в который раз. Алик будет задавать вопросы, которые задавал и раньше, но живой разговор исключает недомолвки. Надо говорить обо всём открытым текстом и без купюр.

…Ему было восемь, он готовился к походу расспрашивал о горах, выпросил у Ники старый школьный атлас и совал в чемодан то одно, то другое, когда мать внезапно отправила его в санаторий. Тётка, в свою очередь, добыла путёвку для Ники — не в санаторий, а в спортивный лагерь, хотя та терпеть не могла спорт. Лагерь оказался спортивным очень относительно, между соснами вразвалку ходили взрослые загорелые парни со свистками на шее играли в баскетбол и время от времени устраивали разные соревнования. Помогла дачная практика в настольном теннисе. Ника совсем было решила влюбиться в тренера, но не успела: смена кончилась. Она вернулась домой с тяжёлым рюкзаком. Алик был один.

— Алька, папа погиб.

Она узнала новость от Полины. Брат молчал и вдруг спросил:

— А почему ты не плачешь? Теперь мама будет жениться с дядей Витей?

Из двух вопросов Ника выбрала более безопасный и объяснила, что у дяди Вити есть жена, и никто ни на ком жениться не собирается.

— Точно?

— Точно.

От второго вопроса сбежала в ванную — слишком много он тащил за собой такого, что братишке знать опасно; хватит, что знает она. Знают и другие, но для него мать сочинила удобную ложь, им же самим подсказанную:

погиб в горах, в опасном походе. Возможно, мать и ей скормила бы эту легенду, если бы не история вопроса.

…Был обыкновенный день, она вернулась из школы. Разочарование — родители дома. Мать тут же захлопнула дверь кабинета, но всё равно доносились громкие сердитые голоса. Что-то лязгнуло и стукнуло об пол. Уезжает, поняла Ника. Лучше бы с Инкой в кино пошла, подумала с досадой, и в это время папа гаркнул:

— Что? А то́!.. Подружка твоя, Ленка, мне

<…> сосала.

Распахнулась дверь. Отец прошёл в прихожую — не с портфелем, а с чемоданом.

— Очень мило. Слышала? — Мать кивнула в сторону хлопнувшей двери.

Лучше бы не слышала.

Каждое слово имело смысл, но вместе складываться отказывались. Зачем он… про тётю Лену? В то же время внутри зарождался и нарастал тоскливый ужас, что такое может оказаться гадкой и уродливой правдой. Что-то похожее Ника испытала, когда дачная подружка поделилась с ней тайной зачатия, а она рассказала братишке.

День продолжался как ни в чём не бывало. Тётя Поля, откуда-то взявшаяся, привела Алика из садика, потом они с мамой разговаривали в кабинете. Пили чай из новых чашек — белых, с разноцветными горохами по всей поверхности. Тётка купила торт, хотя никакого праздника не было. Брат оторвался от книжки, когда мама сказала: «Папа не вернётся». Вечером, уже лёжа в кровати, он спросил шёпотом: «Это точно?». Ника притворилась, что спит. Как мама объяснила долгое отсутствие, а затем окончательное исчезновение из их жизни тёти Лены, Ника не знала. Временами очень хотелось увидеть весёлую парикмахершу, но как смотреть на неё после тех слов?..

Наступили зимние каникулы. Ника торчала дома.

— Можешь делать уроки здесь, — мама кивнула на письменный стол. — Или выкинем эту рухлядь к чёртовой матери?

Забыла, что каникулы?

— Почему у нас разные фамилии? — невпопад спросила Ника. В начале новой четверти придётся заполнять надоевшую анкету.

Если б эти дни не были такими тревожными и тоскливыми, если бы не то, что случилось, она бы не ответила.

— Мы с папой не сразу оформили отношения… в общем, были сложности.

Мать придвинула пепельницу к себе и закурила.

— Сергей собирался тебя удочерить.

И сразу возникла комната на Второй вагонной, скандальная Машка и папа, взявшийся неизвестно откуда. Значит, Людка сказала правду?..

Вот почему она не Михайлец.

— Только не говори, что для тебя это новость. Наверняка тётушка давно просветила. Раздражённо отбросив плед, она порылась в шкафу и протянула небольшую фотографию.

— Вот твой отец.

Решительное скуластое мужское лицо, на обороте карандашная надпись: «1949, конец».

— Оставь себе, — мать равнодушно махнула рукой.

В течение нескольких дней Вероника потеряла псевдоотца и обрела старый бумажный оттиск настоящего.

Михайлец — машинка для стрижки волос, помазок и бритва, гиря, мировая революция, деление в столбик. Ужгород. Оттопыренные уши. Алик, которого он подкидывал к потолку. Справочник по бухгалтерскому учёту, шахматы в деревянном гробу на крючке и вот эти, «Нервные расстройства» и «Пособие для следователей» на почти опустевшей полке.

Держа фотокарточку в руках, она показала на полку:

— Книги забыл.

Мать коротко бросила:

— Это мои книги.

И отвернулась к стене. Ника сунула фотографию в портфель. Всё изменилось: письменный стол превратился в «рухлядь», непонятные книги принадлежали матери; что же осталось от бывшего папы? Запах одеколона выветрился.

Далеко отодвинулся тот апрельский полдень четыре года назад, когда она вернулась из больницы, мама повернула ключ, и звук открываемой двери наполнил сердце счастьем. Нигде не бывает так хорошо, как дома! В прихожей висит мамино зимнее пальто, из рукава Аликовой шубки торчат варежки на резинке; на раковине новый жёлтый кирпичик мыла, от которого приятно пахнет хвоей. Всё как три месяца назад: открытая коробочка с мятным холодом зубного порошка, духи «Пиковая дама», кем-то подаренные матери, но не полюбившиеся; пудра. Мама называет её «рашель», и это звучит намного таинственней, чем обыкновенное слово «пудра». На полке, где обычно помазок и бритва, пусто — папа снова в командировке, куда