Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 29

В тот день его поезд с игрушечными вагончиками впервые накренился.

13

В девятом классе Алик ничем не напоминал пухлого флегматичного малыша с ириской за щекой. Тёплым весенним днём Ника встретила его в центре города, неподалёку от загса, где не довелось появиться в прошлом декабре. Брат шёл в обнимку с массивной низкорослой девицей, она обнимала его за талию. Длинная рука Алика непринуждённо лежала ниже пояса спутницы и время от времени поглаживала ягодицы. От краткой процедуры знакомства сохранилось имя — Зоя: длинные немытые волосы, самострочные джинсы и просторная блуза с криво вышитой буквой «Н», а на плече висела полотняная торба. Зоя независимо смотрела в сторону. Алик — высокий, похожий на индейца узким лицом и тёмными глазами, переводил взгляд с подруги на сестру. Беспощадные гормональные прыщи напомнили вдруг о его детском диатезе. Сейчас перед ней стоял, переминаясь с ноги на ногу, высокий подросток и, нимало не смущаясь, гладил задницу малосимпатичной девицы. Оставалось надеяться, что Зоино вмешательство изведёт прыщи на корню.

На вопрос о выпускных экзаменах Алик снисходительно улыбнулся; ни продолжения, ни объяснения не последовало. Он вытащил мятую сигарету, закурил и, не выпуская дым, уставился в небо; передал сигарету девушке. Зоя тоже вдохнула дым и замерла. Что за дрянь он курит, удивилась Ника, но сказала другое:

— Ты бы предложил девушке другую сигарету.

— Нам хватит одной… пока. Да, Зоя?

В знак согласия та встряхнула волосами. На пухлой руке, бережно державшей сигарету, шариковой ручкой были нарисованы цветы. Всё же не татуировка. Разговора не получалось. Зоя не вмешивалась, но мешала своим присутствием, словно мебель в проходе.

Как часто случается, Ника увидела брата через несколько дней. Она направлялась в кафе и на углу столкнулась с Аликом, выходящим из аптеки.

— Ты заболел?

Он помотал головой:

— Нет, просто насморк.

Ох, бедолага, сколько он в детстве намучился… В кафе брат ел с большим аппетитом, охотно взял с Никиной тарелки половину шницеля. Потом сидели в парке, он закурил.

— Ты без фильтра куришь? — Ника покосилась на вялую сигарету.

Замявшись, он пробормотал:

— Не хочу брать у неё деньги.

Теперь, когда рядом не было Зои, стало можно задать самые простые вопросы. Брат отвечал спокойно, расслабленно, почти весело. Никакие экзамены сдавать он не собирается, не всем же быть отличниками. Плевал он на школу плевал на мать. Она в курсе, да. И вообще он собирается посвятить жизнь музыке. На гитаре; а что?

Не говорил — ронял слова небрежно, с вызовом. Она растерялась.

— Играй хоть на табуретке. Гитара гитарой но ты загремишь в армию.

— Никуда я не загремлю, ни в какую армию. Я пацифист!

Он повернулся: на спине куртки стал виден нарисованный от руки знак.

— А как же другие? Наш дед? Он воевал не потому что хотел, а потому что иначе было нельзя.

— Раз дед воевал, так мне что, на его портрет молиться? Хватит, что Полина с его письмами носится, прямо цитатник Мао Цзедуна, но при чём тут я?! Он воевал, потому что шла война. Сейчас никакой войны нет.

— А твои друзья, а ребята из класса?

— Ребята из класса мне не друзья. Мои друзья — такие же, как я.

Как Зоя, подумала Ника.

— Какие, пацифисты?

— Мы хиппи.

…Давний этот разговор вспомнился много позже, на излёте века, в Нью-Йорке, когда

Валерка, придя из школы, задал вопрос

— Ма-ам! Ты в шестидесятые годы молодая была?

Сын был сильно возбуждён.

— И ты носила расклешённые джинсы?

Призналась, что — нет, не носила, и не только расклешённые, но и вообще никакие.

— Почему?!

— У меня не было джинсов.

Дети приехали в Америку подростками — из дефицита самого насущного, от еды до нижнего белья, в американское изобилие; любой киоск представлялся пещерой Аладдина, ходили с открытыми ртами. Как и взрослые, впрочем. Однако плохое легко забывается.

Переварив информацию, Валерка продолжал:

— Окей… джинсов не было. Но ты была хиппи?

— Нет.

Он озадаченно помолчал, потом усомнился:

— Но ведь это были шестидесятые?.. И ты, молодая, не была хиппи?! Но марихуану ты курила?

Очень трудно было не засмеяться.

— Нет, не курила.

Валерка ничего не понимал и ждал объяснения.

— Ты помнишь, как тебя в третьем классе принимали в пионеры, ты носил галстук? А лет за двадцать до этого меня приняли в комсомол. Нет-нет, никакого галстука; но на школьной форме носили комсомольский значок, он у меня где-то сохранился…

Гораздо труднее было объяснить ему разницу между американскими хиппи (Валерка знал о них больше, чем она) и нестриженными советскими подростками, к которым когда-то гордо примкнул её брат.

В начале семидесятых Ника ничего толком о хиппи не знала. Когда говорили, что кто-то хиппует, в воображении возникало расхлябанное существо невнятного пола, прочно занавешенное от мира длинными волосами. Никто из одноклассников или друзей по университету не соприкасался с миром хиппи и не пробовал проникнуть в него: другие интересы, другие цели в жизни. В прессу проникала тщательно отфильтрованная информация о «детях цветов» загнивающего Запада, в ней хиппи представали неким растительным планктоном или наркоманами, погрязшими в свальном грехе.

…Мимо табло проехал громоздкий чемодан на колёсиках, ведо́мый щуплым субъектом. Он повторял направо и налево «Ich bitte Sie…». Против рейса на Хельсинки появилось слово «откладывается». Двое молодых людей корпоративного вида — тёмные костюмы, аккуратные стрижки, компьютерные сумки на плече — спешили к стойке «Information» за ними потянулись другие пассажиры, с одинаково удивлёнными лицами. «Множественные грозы», однообразно повторяла блондинка за стойкой.

Грозы, хоть и множественные, быстро пройдут, и всех ускоренным порядком затолкают в застоявшийся самолёт, как пастух загоняет овец на закате. Ника прилетит с небольшим опозданием. Корпоративные юноши синхронно поднесли телефоны к ушам. И правда, надо брату позвонить. Она сунула руку в сумку.

Телефона не было.

Спокойно. Это не Казанский вокзал; да и кому сейчас нужно связываться с чужим телефоном, если ты не хакер — у каждого в руке свой собственный. Проверила все карманы, перерыла сумку, стараясь не задеть упаковку с бокалами. Кошелёк — билет — паспорт. Всё на месте, кроме телефона. Стоп: зарядки тоже нет. Бар?..

Торопливый путь назад к приветливому кофейному островку (найдёт ли, после бессонной ночи?) оказался длинным и запутанным. Приходилось лавировать в толпе, бережно прижимая сумку к боку. Вот он! Сверкает смуглая обритая голова, поблескивает серьга в ухе. Все столики густо засижены, не то что в пять утра. Ника нетерпеливо дождалась своей очереди. Не дослушав объяснения, бармен кивнул и достал из-под