Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 21

Я пролетел над искусанными вшами овцами в их загонах с проволочными оградами, к каждому столбу которых прилипли клочки шерсти. Над зарослями утесника и шиповника, над стригальней, над скотобойней, вдоль склонов холмов, которые прорезал, сбегая вниз, сверкающий старый водяной канал золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было, мимо зловонной ямы с мертвечиной, и обледеневших пучков травы, позвякивающих у краев и ямы, и канала.

Не успев этого понять, я оказался в соснах – и под ними клевала твердую землю моя сестра, но ничего не могла оттуда добыть.

– Опять ты, – сказала она. – Не можешь принять решение, птица ты или нет? Птица или нет?

И хотя именно тут я появился на свет, и она была мне родней, и с ней можно было говорить на своем языке, я держался от нее чуть в стороне, не касаясь коготками границы между территорией фермы и территорией стаи.

– Я хотел увидеть тебя, – сказал я. – И попросить у отца совета.

– Они пытались убить тебя? – спросила сестра. – Свернуть тебе шею, раздавить, застрелить тебя, отравить?

– Нет, – сказал я. – Нет-нет-нет.

Она посмотрела на меня правым глазом. Подошла на шаг ближе.

– Как там?

– В доме?

– Да, в доме, в доме.

– Она кормит меня прямо изо рта.

– Ты до сих пор птенчик? Голый маленький птенчик?

– Не голый, – ответил я и повернулся, чтобы показать свой плащ Супермена. – Я быстрее пули. Мощнее локомотива.

– Что это?

– Я не знаю.

– Чем она кормит тебя прямо изо рта?

– Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградом, орехами, вишнями.

– Вишни. Вишни. Я могла бы всю жизнь есть одни вишни. Что там еще?

– Мне можно лежать перед камином. Брюшком к огню, спиной к огню.

– Что такое камин? Что такое огонь?

– Твое собственное солнце. Оно так близко, что можно дотронуться.

– Я хочу собственное солнце. Хочу, чтобы рабыня кормила меня вишнями прямо изо рта.

– И она приглядывает за мной, даже когда я один.

– Никто не может тебя видеть, когда ты один.

– Она повесила Глаз на моей кровати.

– Что за глаз? Чей глаз?

– Она может меня видеть, но я не вижу ее. Хотя я знаю, что она смотрит. Я знаю, что она меня любит.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Иногда она разговаривает со мной через Глаз. «Тама, положи это». «Тама, не ешь это». «Тама, используй свою коробку».

– Тама – это кто?

– Я.

– Нет, это не ты.

– Тама – мое имя.

– Твое имя.

– Мое имя. Она и другое говорит. «Кто самый умный мальчик на свете? Кто самый лучший мальчик?»

– И кто это? Кто это?

– Это я.

– Кто сказал?

– Она сказала. Она говорит так через Глаз. И фотографирует меня на свой телефон, выкладывает в интернет, и люди в Америке, Японии, Германии и Вене тоже говорят, что я самый лучший мальчик.

– Люди сидят в вене?

– Везде. По всему миру. Я – мем. Я – гифка. Я в тренде. Я – вирус.

Тогда сестра попятилась, и мне захотелось клюнуть себя, и я сказал:

– Не такой вирус, – но она посмотрела на меня левым глазом, и в горле у нее клокотал звук, который означал: «Держись от нас подальше, подальше, подальше, это наши владения, тебе здесь не рады».

Еще некоторые сороки увидели меня и присоединились к сестре, выстроились вдоль границы и стали прохаживаться взад-вперед. И топорщили перья, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Щелкали клювами, выгибали шеи, расправляли крылья. Так уж заведено в дикой природе. «Больной, больной, больной, – кричала сестра. – Не трогайте его, не впускайте его». С дерева слетели остальные птицы из стаи, моя семья, мои родичи, они запрокидывали головы, раскрывали клювы и голосили: «Кто этот больной чужак? Кто он и почему пытается вторгнуться к нам вместе со своей болезнью? Мы не знаем его, не хотим знать его, не пустим его».

– Я не болен, – сказал я. – Посмотрите на меня.

Вперед пробрался отец и застрекотал:

– Он не болен. Посмотрите на него. Ясные глаза. Блестящие перья. Упитанный.

– Должно быть, это виноград, и орехи, и вишни, – сказала сестра. – Кусочки яблок. Кусочки абрикосов. Которыми рабыня кормит его изо рта.

– Что за сказки ты ей рассказывал? – задал вопрос отец, разгуливая вдоль границы.

– Она меня спрашивала, – сказал я.

Он устремил на меня сперва один красный глаз, потом другой.

– Не говори с ней. Не прилетай на верхушку нашего холма в человечьей одежде, не забивай ее голову историями про рабынь и вишни. Мы забыли тебя. Ясно? Ты даже не воспоминание. Даже не призрак.

И все они повернулись ко мне спиной.

Помню, когда я вернулся, дом показался меньше. Я мяукнул, пролезая через кошачью дверь, и вырвавшийся из горла звук показался неестественным после разговоров с родней, но Марни была на переднем выгоне, кормила овец. Черноволосая королева, которой служил троном грузовик, она ехала на нем, и из прицепа сыпался ячмень, ячменный след лентой тянулся от изгороди к изгороди, а все овцы бежали следом, стуча копытами по мерзлой земле, колеса грузовика были громадными и черными, и если бы Марни хотела раздавить Роба, то могла бы это сделать, – но он отсутствовал.

В первый день стрижки овец мужчины съехались пораньше, когда горы еще отбрасывали длинные тени, и все утро жужжали машинки, блеяли овцы, бегали собаки, вывалив из пастей слишком большие языки. Стригали, мокрые от пота, гудели машинками, курили и матерились, и вытаскивали иглы, чтобы зашивать овец, если ранили их слишком глубоко, и грязная шерсть клиньями падала с грязных овец, которые без нее становились бело-розовыми, как младенчики. Помощники собирали настриженное, раскладывали по специальным столам с сетчатой поверхностью, удаляли плохие клочки, те, что с шеи и с рваными краями. После Марни сортировала шерсть, раскладывала по разным бакам в зависимости от качества, мягкости и прочности; на глазок такое трудно определить, но она научилась делать это на ощупь. Зубцы шерстяного пресса щелкали, утрамбовывая настриженное в громадные тюки, маслянистые от ланолина: крак-крак-крак-бух. Крак-крак-крак-бух. Сверху давила металлическая плита, тросы были сильно натянуты. Один из них начал перетираться у основания.

Помню, как Помогай принялся рыть очередную яму возле загона при стригальне, у громадного кургана из камней. Он повизгивал и пофыркивал, разгребая взрытую овцами почву, неистово разбрасывая грязь лапами. Я видел, как в земле извиваются и корчатся всякие червячки, и хорошо пообедал, когда Помогай перестал копать и, тяжело дыша, лег рядом с ямой. Команда стригалей тоже устроила