Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 16

– Я знаю, мам. Но это другое. Это не то чтобы секрет…

– Ты сказала, секрет.

– На самом деле это скорее сюрприз. Давай считать это сюрпризом, ладно?

Барбара фыркнула:

– Ладно, уговорила, – и подняла то, что должно было стать платьем. – Давай примерим.

Марни повернулась спиной, сняла одежду и просунула руки в дыры.

– Мы подумываем пустить бахрому здесь и здесь, – сказала она. – И пайетки пришить. Или, может, вышивку сделать? В стиле милых девушек-ковбоев.

Ее мать с полным ртом булавок подгоняла будущее платье, одергивала, оглаживала, потом отступила назад, чтобы посмотреть.

– Только не делай его слишком коротким, – попросила Марни. – И слишком обтягивающим.

– Всегда можно будет перешить, если ты не похудеешь к январю.

– А еще можно сразу сделать по размеру.

– Ничего, у тебя будет небольшой стимул.

Когда Барбара обернула тканью талию дочери, Марни вскрикнула.

– Я же не уколола тебя, правда? – Голос Барбары тоже был колким, как булавки. Она сдвинула ткань, и на туловище Марни, на ее мягком белом животе стало видно что-то черно-зеленое, багрово-черное, иссиня-черное, черное-черное, с кулак размером. – Дорогая, откуда у тебя синяк?

– На дверную ручку налетела, – сказала Марни, – когда продукты несла. Сама виновата, бестолковая.

– Болит, наверное.

– Ничего, ерунда.

Я подтолкнул лапкой ножницы, они оказались холодными, как стекло. Помню, я подумал, какой же это замечательный инструмент. Отличное орудие. Будь у меня такой клюв, я выкапывал бы им всё самое вкусненькое, жирное, извивающееся, даже из самых глубоких нор. Склевывал бы вишни с деревьев. Направлял бы его прямо в сердце врагу. «Увидимся в суде или увидимся в аду».

– Думаю, он хочет помочь, – сказала Марни. – Портняжка Тама помогает мамочке. Отличная подпись.

Она намотала мне на шею портновский метр и посадила меня на черную машинку, игла которой двигается так быстро, что и не разглядеть. Потом сфотографировала меня и выложила снимок в интернет.

Когда Барбара отправилась домой, Марни спрятала машинку в футляр и собрала обрезки ткани с маленькими пистолетиками, которые смотрели в разные стороны. Кусочки ниток она засосала пылесосом; это был всего лишь пылесос, а не буря, которая могла бы подхватить меня, унести прочь и отшвырнуть, будто какое-нибудь семечко. Марни заметила, как я смотрю на нее.

– Что? – спросила она. – Я правда раньше налетела на дверную ручку. Правда. И он не нарочно. Ему просто приходится тяжело работать, а ферма не приносит денег, или доход с нее слишком маленький, и я у Линетт не слишком много зарабатываю. Когда-нибудь мне хотелось бы открыть собственный магазинчик, но сейчас нам такое совсем не потянуть, и где мы окажемся, если потеряем эту ферму? И, может, я и флиртовала немного с Ником, незаметно для себя, по-родственному, Анжи не возражает. Она сказала, что Ник может часами этим делом заниматься, имея в виду новый гребной тренажер, а я сказала, да уж, Ник, могу поспорить, что можешь. Вот и все. Только Роб после нескольких бутылок пива неправильно это воспринял. Пока мы были у них в гостях, ничего не сказал, выпил еще пива, а дома, когда ты уже в кроватке лежал, Тама, заговорил так тихо, что стало ясно: я совершила какую-то ошибку.

«Это же твой зять, Марни, – сказал он. – Муж твоей сестры. Детка, ты вела себя как настоящая шлюха. Ладно, если тебе это нравится, то на здоровье. Этот мудила грешный с высшим экономическим образованием и дорогой манерной кухней… может, тебе следовало бы выйти за него». Вот что он сказал. А наутро даже ничего не помнил – клялся, что ничегошеньки. Искал обезболивающие таблетки, хныкал, как маленький, а потом спросил, чего это я так горблюсь, ну, я и ответила. А когда он не поверил, задрала пижаму, и он побледнел, совершенно побледнел, и заплакал. Заплакал. Он не монстр. Стоял на коленях в кухне и рыдал, обнял мои ноги, и извинялся, твердил, что ему жаль, так жаль, и если бы он мог отмотать все назад, то отмотал бы, и молил меня не бросать его. Я сказала, что мне тоже жаль, что не надо было так вести себя с Ником, и теперь вроде бы все хорошо. И синяк выглядит страшнее, чем он есть на самом деле. Честно.

Она пробежала пальцами по телефону и нашла фотографию, где я с портновским метром на шее.

– Двести шестьдесят семь лайков! – сказала она. – И двадцать четыре перепоста! Тама, люди нас любят. Одна подписчица считает тебя очень элегантным в этом твоем фраке. Другая хочет, чтобы ты сшил для нее свадебное платье, только сперва ей нужно найти мужа. А вот кто-то предлагает выйти за тебя замуж. О, еще есть фотография корги с портновским метром.

Я перепрыгнул Марни на колени, она погладила меня по спине, и я наклонил голову и посмотрел прямо на нее, тихонько урча и пуша перья под клювом, чтобы выглядеть похожим на птенца.

– Моя крошка, – сказала она. – Мой маленький мальчик.

Когда Марни пошла в кухню готовить обед, я пролез в кошачью дверцу – мяу! – и стал искать Роба. Оказалось, он грузит в фургон двух кормовых овец с помощью нелающей Дымки, которая ела их глазами, подкрадывалась ближе чуть ли не на брюхе, а потом замирала. Овцы били копытами, но Роб даже внимания не обращал: слишком стары они были, чтобы приносить ягнят, слишком стары, чтобы приносить деньги. Он увез их вверх по склону холма.

Скотобойня была в старом водяном баке сразу за стригальней: стены поросли лишайником, окна затянуты сеткой от мух. Роб открыл прорезанную сбоку бака дверь, и я увидел круглую комнату, бетонный ствол, полый в центре и с крюком. Прежде чем я понял, что происходит, Роб схватил одну овцу и мясницким ножом перерезал ей горло. С лезвия в его руке капало, кровь побежала в сток по наклонному полу, овца сделала несколько слабых движений ногами, будто хотела убежать. Для скорости Роб сломал ей шею. Я не сказал ни слова. Над головой мелькнула темная тень, накренившись так, что я смог разглядеть узор у нее на спине: отец наблюдал, как я наблюдаю за Робом.

Марни продолжала выкладывать меня в интернет, каждый день в ее канале появлялось новое фото: вот я играю с бельевыми прищепками, вот сижу у нее на голове. Вот я примостился на краешке сиденья унитаза. Я кручусь перед огнем, как шашлык. Я ворую ее шпильки, я беру клювом семечко подсолнуха, которое она держит в зубах, я легонько – чмок! – клюю ее в