Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 15

красивых мертвых голых женщин, которых задушили в глухих лесах, и мужчину в очках от солнца и с пистолетом, рыщущего на месте преступления в поисках улик, оставленных злоумышленником, потому что порой какая-нибудь мелочь помогает раскрыть дело. «Он снова нанесет удар, Трент. Этот парень – монстр, но рано или поздно он оступится». Потом Роб забрал у Марни телефон, положил на журнальный столик и потянулся к ней, понюхал шею, лизнул мочку уха.

– Хорошо, что ты красивая, – сказал он. – Красивым прощаются любые безумства. Красивым даже убийство может с рук сойти. – Потом прижал Марни к дивану и взгромоздился на нее сверху.

– Кое-кто чокнулся, – сказал я. И стал клевать остатки лазаньи.

Марни смотрела через плечо Роба на экранчик телефона. На то, как менялись цифры рядом с сердечком.

Барбара измерила портновским метром бедра Марни и поцокала языком. Она сказала:

– Беда в том, что ты никогда не была особо стройной. Это все ирландская кровь твоего отца. Наверное, твои клетки помнят о недоедании, поэтому ты всегда голодна. Ну, мне так кажется. Постоянный поиск следующей картофелины. Сегодня картошка, может, и есть, но вдруг ее не будет завтра? Поэтому лучше съесть ее прямо сейчас. Но тут дело в умеренности, Марни. В осознанном выборе. Когда я выходила замуж, то весила пятьдесят четыре килограмма, и сейчас вешу столько же. Никогда не позволяла себе расслабиться. Посмотри, на мне джинсы в обтяжку.

– У меня до сих пор… – сказала Марни. – До сих пор…

– До сих пор… – сказал я.

Свернутый портновский метр лег на журнальный стол. Слегка дернулся.

Дернулся еще раз. Стал потихоньку разматываться. Я смотрел на него левым глазом.

– У меня до сих пор не ушел вес от беременности, – закончила Марни.

– Дорогая, это было год назад, – сказала Барбара. Сложила отрез ткани вдвойне (ряд маленьких пистолетиков на голубом фоне смотрит в одну сторону, ряд – в другую), взмахнула им в воздухе и разложила на полу.

– И этот вес давит на меня сильнее всего. Тяжесть потери ребенка.

Барбара сказала:

– Но срок-то был совсем маленький, правда же? На самом деле это еще даже и ребенком нельзя было считать. Думаю, если ты перестанешь вспоминать об этом как о ребенке, то, может, почувствуешь себя немного бодрее. Дело ведь обычное, распространенное. Часто беременности прерываются сами по себе, потому что плод нежизнеспособен. И расстраиваться незачем. У меня две беременности сорвалось еще до того, как я родила Анжелу, но я не впадала в отчаяние. Не бросала на несколько недель стирку и уборку. Просто продолжала делать все необходимое. А потом родилась Анжела, и за ней – ты. Ты-то вообще громадная была. Меня чуть пополам не разорвало.

Она взяла с дивана думочку и встала на нее коленями, а потом заметила кое-что, отчего у нее отпала нижняя челюсть, и пролепетала:

– Что это?

Это была ящерица, которую я спрятал за думочку про запас.

Половинка ящерицы, если честно.

Портновский метр продолжал потихоньку раскручиваться.

– Одна из заначек Тамы, – объяснила Марни и смахнула ящерицу совком для угля.

– Тебе не кажется, что это немного чересчур?

– Снежок тоже приносил в дом свою добычу. В точности как Тама.

– Снежок был котом. Домашним котом.

Дерг. Дерг. Дерг. С журнального стола свесился золотистый хвостик ленты портновского метра. По всей его длине виднелись черные черточки, похожие на ворсинки перьев. Я схватил ленту за хвостик и полетел к себе в комнату, а она волочилась за мной, и никто ничего не заметил. Я собрался спрятать ее под желтое одеяло, или за занавески, или в грязном белье – но тут в коридор выскочила мама Марни (коралловая помада, темные корни волос), ухватилась за кончик метра, дернула его на себя так, что чуть шею мне не свернула, и сказала:

– Ну уж нет.

– Тама, ты очень плохой мальчик, – сказала Марни. – Да, плохой. Очень плохой. – А потом скормила мне семечку подсолнуха, которую держала в зубах, и я знал, что она меня любит.

– Опасная это дорожка, – проговорила Барбара. – Поощрять плохое поведение. Когда вы с Анжелой шалили, мы вас за это не хвалили.

– На мне джинсы в обтяжку, – сказал я, и Марни улыбнулась.

Еще одно семечко.

– Это вообще гигиенично? Разве они не разносят паразитов? Я просто о тебе беспокоюсь.

– Паразитов разносят все, мам. Я видела в сети фотографии. Паразиты живут у человека на коже. Под ногтями. В глазах.

– Не хочу этого знать.

– Такие маленькие гоблины, маленькие чудовища, которые питаются нашим потом. И отмершими клетками.

– Хватит этой мерзости.

– Я тебе ссылку пришлю.

– Нет уж, спасибо.

Барбара разгладила ткань на полу. Мне немедленно захотелось под нее забраться, как я забираюсь под свое желтое одеяло, когда Марни стелет мою постель, но вряд ли ее мать будет смеяться, и притворяться, будто не понимает, где я, и озираться по сторонам, ища меня, приговаривая: «Ну где же этот шалун, минуту назад был тут, а теперь его не найти; ой, а что это за холмик на кровати, надо его разгладить, надо сделать всё ровненько».

– Дорогая, где мои булавки?

Погромыхивание, позвякивание. Появляется маленькая жестянка с ягодками, крошечными, зелеными, синими, желтыми, белыми, красными, у каждой – острый серебристый стебелек.

– А выкройка?

Из тонкой бумаги Барбара вырезала что-то вроде крыльев, вроде пары месяцев. Приколола их к ткани, обрезала лишнее, ножницы в ее руках казались подобием безжалостного клюва. Потом села за черную машинку с иголкой, которая движется так быстро, что не уследить, и эта иголка начала соединять куски ткани между собой.

– Честно скажу, я рада, что вы, девочки, опять начали петь, – сказала Барбара. – Можно ли поинтересоваться, совершенно случайно, какую песню вы выбрали? Или я просто вроде прислуги, наемной мастерицы?

– Это секрет, – ответила Марни. – Сюрприз для Роба и Ника. – Она оглядывается через плечо, но Роб давным-давно не здесь, укатил в город на своей черной, как жук, машине.

– Ты знаешь мое мнение насчет секретов.

– Извини, но тут ничего не поделаешь. Придется тебе подождать до фестиваля.

– Значит, я прислуга.

– Ну нет, мы же тебе не платим.

– «Дом в степи»? – спросила Барбара. – «Тенессийский вальс»?

– Я тебе не скажу.

– «Джолин»? «Поддержи своего мужчину»? «Виски-колыбельная»?

– Мама!

– Мама! – сказал я.

– «На бушель и на пек»?

– Что?

– Вы ее будете петь?

– С чего ты взяла?

– Вы в детстве часто ее пели.

– И что?

– Я отгадала, да?

– Я тебе не скажу.

Барбара посмотрела на потолок и несколько раз моргнула.

– Знаешь, у твоего отца тоже были от меня секреты, – сказала она. – Например, тайные ужины в «Иль