Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 16

Забывается только ерунда; самое жуткое никуда не девается, можно только на время отвлечься.

Его не ругали за двойки — двойки бывали редко, больше тройки да неожиданная четвёрка за рассказанное стихотворение. Вовку же не только ругали — папаша лупил его ремнём по субботам, если находил в дневнике двойку; за неделю без двоек тоже бил, приговаривая: «Двойки не двойки, а своё получай!» Вовка батю уважал и смирно принимал субботнюю порцию ремня. Сила битья в папашиной голове чётко соотносилась с количеством двоек: если оно зашкаливало, Вовка двойки стирал, иногда удачно. Если нет, то «терял» тетрадку.

Учительница не жаловалась на Алика, он считался «пассивным», а с такого что возьмёшь? Спасибо, что не дерётся и карбид в унитаз не бросает.

…Поздно: даже верхние соседи давно угомонились и вырубили свой что-у-них-там. Обычно по вечерам они крутили записи старых советских песен. Алик зверел от бодрого «… сердцем не стареть», а кокетливый женский голос дразнил: «Ничего не вижу, ничего не слышу». Зато я слышу, чёрт возьми! Не выдержав, стучал шваброй в потолок.

Сестра, конечно, живёт иначе, московских окон негасимый свет ей спать не мешает. Удивительно: вот он, родной брат, ничего не знает об её жизни, другая страна — как другая галактика. Но много ли Ника знает о нём? «Общее детство», куцый островок, а дальше — вплавь, по отдельности, каждый в свою жизнь.

Когда сестра ушла жить к тётке, они виделись нечасто. В восьмом классе время тащилось ленивой клячей, а сестра рассказывала о студенческом научном обществе, что возвращало его к учёбе. Вдруг обронила, что собирается замуж: «Он тебе понравится, вот увидишь», и прибавила: «Рвётся во что бы то ни стало познакомиться с ней; пытаюсь отговорить». Оба говорили о матери только так: она.

— Так она же всё равно придёт на свадьбу.

— Не придёт. И Мишке незачем с ней знакомиться.

Они гуляли вдоль озера, из воды высоко торчала острая трава, похожая на сабли. Ника рассказывала, как они с Мишкой ищут квартиру, чтобы не жить с родителями. Алик пытался представить сестру невестой. Вот его пригласят — что сказать матери? Ника переключилась на его школу, как будто это самое главное. «Чтоб учиться, надо знать, чего хочешь, а я только ищу». Ссориться с нею не хотел, а всё ж огрызнулся. Как она не понимает, что школа у него в печёнках сидит: аттестат, аттестат… Получалось одно и то же: он радовался встрече, потом злился, а дома жалел — не то сказал. Иногда оба не сговариваясь сворачивали на безопасную тропинку, ведущую назад, в детство

— А помнишь, как ты с Вовкой в ножички играл?

— Ещё бы! До сих пор остался шрам.

— А как Нинкина мамаша застукала вас у сараев?

— Она думала, что… Как будто я стал бы с этой дурой целоваться!

— Погоди, а что ты делал? А, гвоздь искал!

— Ну да, а Нинка прилезла…

— Знаешь, Ирина Матвеевна умерла, оказывается. Ну, Жаба; забыл?

— В садике?

— Заведующая, да; в больнице умерла, не в садике. Инфаркт.

И наступал момент, когда сестра равнодушным голосом спрашивала: «Как у тебя с ней?», словно подразумевалась таинственная незнакомка, а не мать.

С матерью было по-всякому, в зависимости от её настроения: хорошо, безобразно, никак. Ещё первоклассником Алик неистово ждал, что вернётся папа — и всё пойдёт иначе, замечательно всё пойдёт. Первым делом он возьмёт отвёртку и накрепко закрутит винтик на девятке, чтоб она не кувыркалась и не притворялась шестёркой. Девятка послушно распрямится, а там, глядишь, и вся жизнь их выровняется. Он ждал отца каждый день, бросался к двери первым, однако тот звонил редко, и не в дверь, а по телефону. Схватив трубку, Алик не мог даже поздороваться — голос куда-то пропал, а папа кричал весёлым голосом «Ну ты же большой парень, чувак, не реви!» Зачем папа назвал его «чувак», и как он догадался, что Алик плачет и потому не может ничего сказать? Крупные слёзы падали на тусклую чёрную трубку. Алик хотел спросить, почему папа уехал, и не спросил — ревел не как чувак, а как мальчик, которого наказали, не сказав за что.

Всё равно ждал. И никто так и не сказал, почему папа уехал.

Они с Вовкой стали говорить друг другу: «слышь, чувак». Перед этим мама с тётей Полей рассорились, как решил Алик, насовсем, а всё потому, кричала тётя Поля, что нельзя на двух стульях сидеть. Про стулья Алик не понял, а с дядей Витей тётка не любила встречаться, иногда забирала с собой Алика на целый вечер. Алик приходил с портфелем и делал уроки за обеденным столом, а тётя Поля рядом проверяла тетрадки. Здесь было хорошо, только скучно без Ники. Широкое окно выходило на старый парк. Он подолгу сидел на подоконнике, решая одну и ту же задачу: как бы сделать, чтобы все они жили вместе, чтобы вернулся папа, а дядя Витя пропал, как стёртая двойка.

Нет, не собрать ему детство из нелепых этих клочков. Алик протянул руку за диван, где стояла начатая бутылка виски. Что-то больно лёгкая? Поболтал — плещется так, словно внутри полстакана, не больше. Мистика какая-то — то сигареты на исходе, то виски. После первого глотка помедлил; глотнул ещё раз: хорошо. Надо прикупить, иначе он обречён ждать сестру под звуки советских шлягеров и тихо злобиться.

Детство целиком не вспомнить, а если удавалось выстроить цепочку событий, то первыми вылезали самые неприятные. «Будь взрослее!» — повторяла мать. Ему казалось, что став на год старше, он и повзрослеет на год, однако бесхитростная пропорция подводила. Взрослеешь не в день рождения и не в момент узнавания чего-то нового о взрослой жизни (как правило, оно оказывается противным или страшным), а — позже, когда убеждаешься, что это противное и страшное — правда. Как в тот дождливый день на даче, когда Ника поделилась с ним тайной зачатия — больше поделиться было не с кем, нянька не в счёт, и не потому что немая, просто нянька была взрослая, а он — ребёнок, как и сестра была ребёнком, хоть и старшим, но тоже напуганным новым знанием едва ли меньше его.

…Когда жили все вместе, вчетвером, то праздновали дни рождения, новый год. Ёлка была дома, в садике и в доме культуры, куда они с сестрой ехали на трамвае. Дома стояла маленькая ёлочка, Дед Мороз со Снегурочкой не приходили, зато подарки мама заворачивала в бумагу и перевязывала