Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 26

К счастью для меня, Павлик не успел еще разделаться и с половиной своих капиталов. Он отдал мне все, что осталось, и этого хватило и на визитку, и на котелок.

Костюм Чаплина был завершен. Тросточку с загнутым концом Павлик попросту изъял из гардероба своего отца. Я категорически отказался принять подарок, приобретенный таким способом. Павлику пришлось обратиться к отцу с просьбой. Дядя Боря добродушно чертыхнулся, и тросточка была моя. Заодно с тросточкой Павлик изъял у отца и галстук-бабочку. А квадратные чаплинские усики он сделал из кусочка черного меха под котик. Откуда он вырезал этот кусочек, страшно было даже подумать.

Павлик собственноручно приклеил эти усики мне под нос. Затем помог надеть чаплинский костюм. Сдвинув котелок набок и помахивая тросточкой, я появился в манеже техникума. Адский одобрительный крик вырвался из многочисленных студенческих глоток. Из кабинета выбежал встревоженный Генрих Савельевич.

— Ребята, вы что?.. — Тут он увидел меня и радостно, по-детски засмеялся: — Ай, Колышкин, ай, молодец! Похож как две капли… А знаешь, ты нам скоро пригодишься… — Генрих Савельевич встал на барьер и неожиданно объявил: — Ребята! Следующая практика будет настоящей. Центральное управление выделило нам цирк-шапито. Мы установим его на все лето в городе Калинине[1]…

Рев восторга не дал ему договорить.

— Ура-а! — орали акробаты. — Качать!..

Толстый Генрих взлетел вверх, как баскетбольный мяч, испытав всю мощь мышц и любви своих питомцев.

Вот так сообщение! Теперь все словно с ума сошли, только и разговоров: кто поедет в Калинин? Конечно, кто скорее за эту зиму успеет закончить номер для цирка-шапито. И у кого номер окажется лучше.

Репетировать стали как одержимые. Дрались за право репетировать в манеже. Часто дрались буквально, повергая в отчаяние доброго Генриха.

Работа кипела во всех «уголках» круглого здания техникума.

У меня конкурентов не было. Значит, я-то уж наверняка поеду в Калинин. Чего бы мне беспокоиться? Но и я стал одержимым. Решил не копировать репризы немца-Чаплина. Это из гордости. Знай наших! Вот и напрягал башку. Дошел до обалдения. Оказалось, до чего же трудно придумать смешную репризу! Думал непрерывно, даже за завтраком и за обедом. Думал на ходу и, переходя улицу, шел с остановившимся стеклянным взглядом, словно лунатик, огибаемый машинами, обдаваемый грязью и проклятиями шоферов.

— Как похудел! — восклицала мама при каждой встрече.

А дело не продвигалось, репризы не наклевывались. И я сдался. Решил не открывать Америк, скопировать репризы-пародии немца-Чаплина. Классики и те пользовались наследием прошлого, а уж нам, коверным-клоунам, сам бог велел…

Уж если я похудел, что же говорить об акробатах? Они крутились, как черти в аду. Но больше всех удивил своей одержимостью Зайков. У него уже есть партнеры, три веселых одессита. Они турнисты. Работа на турниках у них уже хорошо налаживалась, но они решили сделать свой номер еще эффектней, установить турники над батутом. Колька запротестовал. Работа на турниках одна из самых тяжелых в цирке. Колька, конечно, мечтал удивить весь мир своими физическими достижениями, но все же не переоценивал своих данных. Вот и запротестовал. А ведь он вроде был хозяином батута, с ним приходилось считаться.

Одесситы насели.

— Чмур[2]! — изо всех сил кричали они Кольке в уши, словно он был глухой. — Не касайся ты турников. Ты комик, лепи свои штучки-мучки на батуте, а уж на турниках мы тебя выручим.

И выразительно смотрели на худые Колькины плечи. Зайков возмутился:

— Тоже мне геркулесы!.. Еще, может, я вас выручу.

— Да он мировой чудак! — заорали одесситы, расценив последние слова Зайкова как согласие на установку турников над батутом.

Турники установили. И вот тут взыграло Колькино уязвленное самолюбие. Он не столько уделял внимания батуту, сколько турникам. Сначала беспомощно болтался на перекладине, вызывая общий смех. Одесситы осторожно намекали ему, что его дело батут. Но на Кольку не действовали ни смех, ни намеки. А может, и действовали, только в обратном направлении. Он яростно бросался на турник и отчаянно, упорно ежедневно дергался на нем, как паяц на ниточке. Наконец он овладел начальным трюком — кипи[3], с которого начинаются все остальные трюки турнистов. Овладев кипи, Колька пытался крутить «солнце». На лонже, конечно. «Солнце», или, по-цирковому, ризенвель, трюк не такой уж трудный, но настолько эффектный, что всегда идет в финале номера. Колька из кожи лез вон, чтобы овладеть ризенвелем. Дядю Мишу педагога турнистов, подкупало упорство Зайкова. Он уделял Кольке много времени. И вот однажды Колька снял лонжу. Все затаили дыхание. Неужели скрутит без лонжи? А Колька сделал кипи, отмах и начал крутить «солнце». Восторженный вой и крики акробатов сопровождали это дерзкое осуществление Колькиной мечты. После третьего оборота Колька свалился на батут скорее от нервного напряжения, чем от усталости. Но «солнце», как говорится, было у него уже в кармане.

За Колькой еще больше укрепилась репутация способного парня. Эта репутация избавила его даже от клички, хотя кому-кому, а уж Кольке-то с его худобой так и напрашивалась кличка «Шкиля». Но вот не прицепили.

А у меня «Малыша» сменил «Чаплин». Эта кличка льстила моему самолюбию, я носил ее с удовольствием, О «барашке» никто и не вспоминал, и я смело, с торжеством проходил мимо Альки Воронковой и смотрел ей прямо в глаза. Но опять напарывался на насмешливый взгляд. И хоть ласково и тихо, но «барашек» по-прежнему срывался с ее губ. До чего же она оказалась настырная! Сколько раз хотел схватиться с ней и все откладывал. Как-то стыдно было связываться с девчонкой, ведь слабый пол.

Правда, Альке это определение никак не подходило. Слабость не в ее характере. Не та у нее жизненная закалка. Ее родители умерли в голодный год в Поволжье, и она выросла в детдоме. Волевой она человек и вскоре доказала это, когда нависла опасность над нашей будущей летней практикой в городе Калинине.

Опасность возникла неожиданно.

Первым узнал о ней опять же Павлик. Удивительная у него способность узнавать все раньше всех. Впрочем, секрет его постоянной осведомленности был прост. Техникумовская секретарша, тихая, скромная, застенчивая девушка, была неравнодушна к огромному, шумному Павлику с его широко распахнутым характером. Она-то и сообщила Павлику под страшным секретом о совещании Генриха со Слонимским.

Оба директора испугались, как бы сезон в Калининском цирке-шапито не провалился материально. И решили пригласить на лето именитых профессиональных артистов цирка. Так что вакансий для студентов-практикантов оставалось в программе