Ветеринар для бандита - Елена Валерьева Страница 2

— Это многое объясняет, — хрипло сказал он.

— Отлично. Значит, сознание сохранено. Теперь убери руку.

Он не убрал. Наоборот — медленно, будто через боль, перевёл взгляд на её пальцы у своей раны.

— Больно? — сухо спросила она.

— Нет, я просто лежу в ветеринарке полуголый из любви к новым впечатлениям.

— Отлично. Юмор есть, жить будешь.

Она всё-таки высвободила запястье и закончила то, что начала.

Когда пуля звякнула о металлический лоток, Таня шумно выдохнула.

— Всё. Всё? Всё?

— Пока всё.

Мужчина закрыл глаза. Лицо его было белым, как бинт.

— Не отключайся, — сказала Вера. — Как тебя зовут?

Он помолчал.

— Мирон.

— Фамилия?

Он медленно открыл глаза снова.

— А ты всегда знакомишься после того, как залезла человеку под кожу?

Таня всхлипнула от смеха. Вера уставилась на него так, что менее упрямый пациент уже бы извинился и написал завещание.

— Да. И если ты сейчас снова вырубишься, я запишу тебя как “Мирон-проблема”.

Кажется, это его даже позабавило. Уголок рта дрогнул.

— Соколов.

— Отлично, Мирон Соколов. А теперь слушай меня очень внимательно. Ты либо объясняешь, откуда у тебя огнестрел, либо я вызываю скорую и полицию.

Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом негромко сказал:

— Если ты вызовешь полицию, я не доживу до утра.

В смотровой стало очень тихо. Таня перестала дышать с характерной драматичностью. Вера выпрямилась.

— Это угроза?

— Это факт.

Она ненавидела такие ответы. Спокойные. Без истерики. Без нажима. Просто сухая правда, которая падает на стол между бинтами и ножницами.

— Кто тебя ищет? — спросила она.

— Люди, с которыми тебе не надо знакомиться.

— Поздно. Один уже у меня на столе.

Он перевёл взгляд с неё на закрытую дверь, на лампу, потом обратно.

— Я уйду, как только смогу стоять.

— С такой кровопотерей ты не уйдёшь даже до двери туалета.

— Проверим.

— Только через мой труп.

— Не лучший выбор слов рядом с человеком с пулей в боку, — пробормотала Таня.

Вера резко стянула перчатки и посмотрела на часы. Половина третьего ночи. Дождь не прекращался. В стационаре скулил мопс после кастрации. Мирон Соколов истекал кровью в её ветклинике. И всё это выглядело как начало её персональной катастрофы.

— Ладно, — сказала она наконец. — Решаем так. Ему нужен покой, наблюдение и антибиотики. Здесь оставлять нельзя.

— Почему? — спросила Таня. — Потому что это незаконно или потому что у нас утром запись на стерилизацию двух кошек и чихуахуа?

— Потому что и то и другое.

— Справедливо.

Мирон, кажется, уловил суть раньше остальных.

— Не надо меня никуда везти, — тихо сказал он.

— Надо.

— Я не поеду.

Вера наклонилась к нему так близко, что он мог почувствовать запах её шампуня и кофе, который она не успела выпить.

— Послушай меня, Соколов. Сегодня ночью ты либо делаешь так, как я говорю, либо красиво умираешь на моём кафеле. А у меня кафель светлый. Я этого не люблю.

Несколько секунд он просто смотрел на неё. Очень внимательно. Потом вдруг хрипло усмехнулся.

— Ты всегда такая милая?

— Только с теми, кто пачкает мне помещение внутренностями.

— Тогда мне, видимо, повезло.

Вера выпрямилась.

— Таня, собирай аптечку. Я везу это несчастье домой.

— Вера!

— Что?

— У тебя дома попугай.

— Я в курсе, спасибо.

— Нет, ты не понимаешь. У тебя дома попугай, два кота, демон в теле шпица и Борщ.

— Борщ — не демон.

— Борщ весит сорок килограммов и не любит мужчин.

С операционного стола донеслось слабое:

— Кто такой Борщ?

Вера закрыла глаза на секунду.

— Моя очень большая собака на передержке.

— Прекрасно, — пробормотал Мирон. — Меня ещё никогда не доедали после пули.

Глава 2

Дорога домой была похожа на дурной сон, придуманный человеком с нездоровым чувством юмора.

Во-первых, Мирон, несмотря на ранение и слабость, всё равно оставался мужчиной того типа, которые даже полумёртвые умудряются занимать собой всё пространство.

Во-вторых, Вера везла его на своей старенькой машине, в которой и без того пахло лекарствами, влажной шерстью и пакетом корма, забытым на заднем сиденье.

В-третьих, Таня, конечно же, настояла поехать с ними «на всякий случай», а потом всю дорогу сидела сзади и драматично комментировала происходящее.

— Если нас остановят, — сказала она, придерживая Мирона за плечо на повороте, — я сразу плачу и говорю, что это мой бывший. Тогда никто не удивится его состоянию.

— Спасибо, Таня, — сквозь зубы сказала Вера, вцепившись в руль. — Очень поддерживающе.

— Я стараюсь.

— Помолчи.

— Не могу. Я в стрессе.

С пассажирского сиденья донеслось тихое:

— Она всегда такая?

— Да, — одновременно ответили Вера и Таня.

Мирон слабо хмыкнул и прикрыл глаза.

Вера покосилась на него. Лицо всё ещё бледное, губы тоже. Дышит ровнее, но слишком поверхностно. Держится на упрямстве и, кажется, каком-то врождённом таланте выживать назло обстоятельствам.

Ей такие пациенты нравились меньше всего. Они всегда пытались встать раньше времени, срывали швы и смотрели так, будто сами лучше знают, сколько им можно терпеть.

— Не спи, — коротко сказала она.

— Я не сплю.

— Тогда моргни.

Он послушно моргнул.

— Удивительно, — заметила Таня. — Мужчина, который выполняет команды. Вер, оставляем.

— Таня.

— Молчу.

Конечно, молчала она ровно тридцать секунд.

— А он симпатичный, — задумчиво сказала Таня. — Даже в состоянии “ещё чуть-чуть и в морг”.

— Таня, я тебя высажу под дождь.

— Я просто констатирую. Вер, ну ты посмотри. Скулы, взгляд, вот это всё мрачное. Женщины таких любят.

— Женщины потом из-за таких плачут в ванной, — отрезала Вера.

— Тоже верно.

Мирон не открывал глаз, но уголок его рта снова дрогнул.

Это начинало раздражать. Он вообще слишком спокойно переносил происходящее для человека, которого ночью везут не пойми куда две женщины из ветклиники.

Через пятнадцать минут Вера свернула во двор своего дома.

Дом был старый, кирпичный, с облупленной краской на подъездной двери и вечным запахом чьих-то котлет в подъезде. Нормальный, тёплый, обжитой. Из тех мест, где все друг друга знают, даже если делают вид, что нет.

Свет на третьем этаже уже горел. Вера тихо выругалась.

— Только не это.

— Что? — спросила Таня.

— Разведка проснулась.

Разведкой в их дворе называли Зинаиду Петровну и Раису Павловну — двух соседок пенсионного возраста, которые сочетали в себе наблюдательность спутниковой системы, любопытство районного чата и боевой дух партизан.

И, как назло, когда Вера только вышла из машины, в окне первого этажа дрогнула занавеска.

— Всё, — мрачно сказала она. — Нас засекли.

— Может, пронесёт? — без всякой надежды спросила Таня.

Подъездная дверь открылась. На крыльцо, запахивая халат в розовые пионы, вышла Зинаида Петровна. Следом — Раиса Павловна, аккуратная, как будто не в три часа