Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 76

(sachlichkeit) многоопытного сотрудника БНД. Больше – у англоязычных. Христоф разделил теории на две группы. Первые, то есть лояльные, представляли мейнстрим, а вторые, критические, – андеграунд, и них первые проставили тавро – «конспирологи». Линия водораздела была прочерчена более четко, чем линия государственной границы, и отдавала девяносто девять процентов территории идей мейнстриму. В англоязычной прессе свободы для «заговорщиков» было побольше, и Христоф наткнулся там на ссылку, которая вела к целому кусту русских авторов. Эти писали иначе. Для обычного бюргера их аргументы выглядели бы чрезмерными, излишне эмоциональными и уже оттого недостаточно обоснованными. Но Клагевитц прошел школу восточной логики в Афганистане. И он худо-бедно справился с русскими конспирологами. Выходило, что догадка Клагевитца давно заботит их, и они сумели выявить несколько закономерностей нынешнего исторического периода, а также предложить описания нескольких возможных комбинаций. Но игроками они называют не американцев, а других – для них русские приспособили специальное название – «глобалисты». Клагевитца неприятно удивило то, что один из авторов обозначил этих глобалистов в Германии как «зеленых фашистов». Он запомнил это определение. Но настоящим откровением для него стала статья про то, какие узы связывали бонзы германского нацизма с американскими и британскими банками и американскими концернами. Его, огромного толстокожего мамонта, поразил тот факт, что еще в 1940 году Генри Форд отказался собирать на своих заводах двигатели для английских боевых самолетов, зато его завод во Франции начал выпуск авиадвигателей и автомобилей для вермахта, поставлял Гитлеру «пятитонки» и легковые «форды» тогда, когда СССР силился отбить Сталинград. Рокфеллеры, Дюпоны, Морганы, Форд обеспечивали нацистскую верхушку каучуком, двигателями, ГСМ даже в ущерб поставкам армии США, уже вступившей в войну с Германией! Они участвовали в создании мощного «Стального треста» Тиссена и Ко. «Форды» были основным армейским транспортом вермахта, а «Опель», который контролировала семья Дюпонов, производил бронетехнику и почти половину силовых агрегатов для «Юнкерсов–88». Моторы для первого реактивного истребителя люфтваффе тоже произвели на заводе Дюпонов… Но гигантские коррупционные деньги, которые нацистские бонзы получали от своих германских монополий, они тайно переводили обратно в США, пользуясь своими личными контактами с тамошними банкирами, ничуть не брезгуя еврейским происхождением некоторых из них. В Магду Геббельс был влюблен племянник президента США Гувера, а знакомство это обеспечил бывший муж Магды, Квандт, который при Гитлере стал одним из вождей немецкой индустрии. А первым мужем Магды был эмигрант из России, сын раввина и видный сионист Хаим Арлозоров. Арлозоров вскоре после прихода Гитлера к власти стал посредником между Министерством экономики Германии, Сионистской федерацией Германии и еврейским Англо-палестинским банком. Он же стал и посредником при заключении соглашения «Хаавара». Впрочем, к этому моменту красавица Магда уже была не его женой и не женой Квандта, а супругой Геринга. Того самого Геринга. Геринга, под чьим контролем оказались гиганты германского военпрома АЕГ, «Сименс», «Фокке-Вульф», автор подозревал в связях с морганами и дюпонами. И так далее… В это трудно было поверить пятидесятилетнему немцу из Гамбурга, но Христоф имел навык и возможность проверить… Проверил… И запомнил предположение автора этой статьи, что нападение Гитлера на СССР было продиктовано коррупционно-финансовым расчетом нацистских бонз, которые справедливо сочли, что война на широком и глубоком фронте принесет их промышленным учреждениям гораздо большие заказы, чем война с Англией. А заказы – это коррупционные деньги, исчезновение которых война и спишет. Чего они не просчитали – это такого разгрома от СССР. Зато их партнеры в США, то самое теневое правительство тех лет, получили в свои руки колоссальные средства тех самых бонз. За время войны американцы отложили 150 миллиардов долларов, что по тем временам составляло немыслимую сумму. Немыслимую и необъяснимую без вливания денег бонз Рейха.

Да, Клагевитц теперь относился к той немногочисленной категории немцев, которых не надо убеждать в огромном влиянии большой тайной политики на судьбу конкретного бюргера, когда бюргер попадает во времена перемен. Но даже Клагевитц не сразу смог соотнестись с прочитанным. Однако он честно сверял цифры, ходил в архив и то и дело примеривал, прилаживал то, что узнавал, к тому, что видел и слышал в Афганистане. Особенно его внимание притягивали его разговоры с Мухаммадом Профессором. Этого необычного бывшего террориста он не просто завербовал, а, как он считал, сумел перехватить у американцев.

Что, если «глобалисты» сочли долгую тихую войну на Гиндукуше менее выгодной, нежели войну с русскими руками украинцев и немцев в Европе и таджиков и казахов в Азии? Клагевитц русским свободно не владел, осваивать сложные тексты мог со словарем, а потому обзавелся специальным переводчиком, который позволял работать с текстами с листа, а не с электронного носителя. (Зная, что он обязательно находится под контролем контрразведки, Клагевитц был аккуратен, со своих гаджетов «заговорщические тексты» через поисковики не искал, а то, что в интернет-кафе распечатывал или фотографировал, он по прочтении отправлял в шредер или стирал. Ни к чему, чтобы «контрики» зачислили его в тайные инакомыслящие за увлечение чуждыми теориями. Кроме того, не хотелось ловить на себе высокомерные взгляды коллег, в глазах которых увлечение «русской антилогикой» уже само по себе стало равносильным грехопадению.)

Поездки в поездах и их ожидание на вокзалах открыли перед Клагевитцем широкие возможности для чтения. В Бонн и в Мюнхен, а иногда реже в Берлин огромный человек мотается по делам государства. Государство – предмет его искренней заботы. Клагевитц начал службу в разведке после армии и университета, незадолго до первой командировки в Афганистан. Пока он работал в Азии, в Берлин его не приглашали, да и в «Пуллах» – тоже. Его непосредственное начальство осталось в Бонне. А теперь Клагевитц понадобился и «Пуллаху», и Берлину. Всем понадобился. Каждый штабной почему-то считает нужным произнести одну и ту же вульгарность, глупость – что после Кабула жизнь ему должна казаться раем, в то время как они, здешние, с жиру бесятся, sie klagen auf hohem Neveu[76]… Кто знает, будь он на их месте, может, и он бы так встречал сотрудников, долго пробывших в Азии или в Африке… Но он – на своем месте. После Кабула, после ущерба и хаоса вселенского оказаться в центре немецкого часового механизма, который выпал из такта – это переживание острое. Это как зимой в горах, вымокнув до нитки под снегом и на ветру, найти приют в доме – а там нет огня и очаг остыл…

Клагевитц часто мыслями возвращался в Афганистан. Странная история – в Бонне, возле памятника Бетховену, его сильно и впервые стукнуло в висок осознание того, что Европа стала в чем-то опаснее