Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 72

А Балашова прекрасная машина на мягком ходу мчала в Берлин.

Глава 11

Балашов снова едет в Берлин

Берлин. Февраль – март 2022 года

Том был удивлен той легкости, с которой Кайа убедила подопечного поехать в Берлин. Игорь же представил себя испытателем нового сюжета, и сердечко билось-билось… Все-таки два десятка теплых лет, проведенных без таких переживаний, которые философы столетней давности называли экзистенциальными… Без страха за жизнь. Да что жизнь! Передовая немецкая медицина избавила даже от боязни перед креслом дантиста. В такой теплой ванной даже расставание с Машей, с Катей произошло как бы само собой, в вате полудремы. Одно изменилось – пока жил с Машей, ходил к терапевтам. Как сошелся с Урсулой, пошли стоматологи, ортопеды и урологи…

Да, сердечко забилось, а мысль уцепилась за новый разворот сюжета, которой привиделся автору – уже не полиция, а контрразведка взяла его в оборот. Американцы? Почему нет? А если старые, мироновско-логиновские дела? Интрига… Но мысль оборвал Том. Он передал телефонную трубку, и Игорь узнал женский голос. Этот голос призвал в Берлин. Голос был ласковым и многообещающим. Он сообщил, этот женский вкрадчивый голос, что Кальтенберг собрался профинансировать книгу – о пути в будущее. «Удивлены? Вы еще не знаете Дмитрия… Он болеет за вашу страну. А какая страна без памяти об ее витязях? Поэтому он зовет именно вас, а не тех прихлебал, которые вокруг него сейчас вьются, как калька в Балтике. Он считает, что ему нужен честный автор». Оказывается, госпожа Грюн заботливому Кальтенбергу предложила некоего Кукиса, но Дмитрий разбирается, где икра черная, а где – баклажанная. Таким образом соблазнил Игоря женский голос. «Полу́чите от нас гран и очень интересные материалы. Во благо, так сказать. И о будущем, конечно». Известие, что будущему автору книги о новом пути России к Европе имеет претензии полиция какого-то захудалого Фрехена, побудило Кайу к смеху, похожему на сухой кашель. «Мы через фрехенскую полицию вас и обнаружили. У нее к вам претензий больше нет. После 24 февраля им не до этого». Слова о 24 февраля Балашов поначалу пропустил мимо ушей и уже в машине, от Тома, узнал про начало войны, про вторжение русских армий в земли сумские, черниговские, харьковские. Это известие выдрало его из грез о книге и собственной писательской судьбе. Его охватил страх. Так вот что имели в виду Кальтенберг и его помощница, предложив писать о будущем России! Россия начала войну с Западом, и Запад теперь соберет все силы в кулак, чтобы уложить Россию на обе лопатки, а то и чтобы хребет переломить. Так сказал Том. Он смеялся. Слыша то, чем Кайа соблазняла «пассажира», он пояснил со знанием дела: «У вашего Кальтенберга сейчас задача, чтобы дело ограничилось лопатками и не стоило хребта». Кто он, этот Том? Швейцарец? Англичанин? Европеец из рати двунадесяти языков? В воображении напуганного Балашова возник самолетик с желто-синим флажком на крыле. Вот он выстреливает немецкую ракету в Останкинскую телебашню. А там – Маша с Катей. Его прошиб кипятком пот.

Увидев указатель на Брауншвейг, Балашов обращается к Тому. Как, чем все закончится? Тот улыбается по-американски. Дурной вопрос, что за вопрос… «Все просто, как то, что Земля – круглая. Сначала неповоротливые русские с их советскими армиями сами залезут в ловушку и поколотят украинцев, а затем мышеловка захлопнется, и мы начнем бить русских как мух в сортире. Все закончится одним или другим. Либо сами русские возмутятся, перессорятся и превратятся в ничто, либо их переломят, перемелют, России опять же не станет, а на ее месте будет много Украин».

– Русская армия проиграет? – зачем-то уточняет Балашов, хотя и так все ясно, ответ яснее ясного.

– Она уже проиграла. Врачи знают, когда пациент еще ходит, но он уже труп. Вы не разбираетесь в военном деле, а у нас в штабах все просчитали. Война – это наука, которая состоит из арифметики, географии и экономики. И все.

– А политика?

– А уж в политике русские – школьники. Они только мечтают об университетах, где мы преподаем… Я вас не обидел? Но огорчил. Я вижу. Но вы же на правильной стороне истории, вы же с нами…

– Воды? – участливо предлагает Том. Он за рулем – бог. «Туарег» – колесница. Она катится в самую топку, и пламя уже лижет щеки. А издалека, с Родины, несутся стрелы русских ракет. Они свистят гвоздить Нёрвених[73]. Нёрвених – в десяти километрах от Фрехена. И, как ни странно, при этом видении страх прошел! Странно, удивительно, даже неправильно! Россия снова не права, она снова агрессор, не должно быть никаких ракет! Не должно, а уж тем более – из России сюда. Но отчего же страх стихает от допущения, от видения, как русская ракета подлетает к немецкому военному аэродрому? И он, Балашов, рядом с целью. Что это? Откуда это в нем?

– А как же ядерное оружие? Как же гиперзвук? – вдруг заедает Балашова.

Том хохочет. Он смеется сочно, раскатисто, всем телом, только что руль не отпускает… Здоровый человек. Чесночная головка, а не размазня какая-то.

– Среди властителей нет самоубийц. Лучше поделиться, чем всего лишиться. Хотя бывают исключения. Но русским Китай не даст применить ядерное оружие. В этой игре можно бить по ногам, делать подкаты в голень, но не следует стрелять в голову бегущему. Нет, наши штабы все рассчитали.

Том во мгновение ока становится серьезным и продолжает:

– Кроме того, русские сами так увлечены своей особенной русской душой, что не пойдут на это. Миф о душе им дороже всего. К тому же, если Путин пошлет ракету-другую по Харькову или Запорожью, так и черт с ними.

– А если штабы ошиблись? Если все-таки ударит сюда?

Том глянул на Балашова, как на не вполне разумное говорящее существо, как на индейца или папуаса. Удостаивать папуаса ответом он не стал. На этом беседа исчерпалась, вплоть до самого Берлина.

В столице Балашова встретил секретарь Кальтенберга. Сам олигарх с его помощницей срочно вылетели в Лондон. Писателя поселили в апартаменты, в старом доме, в Шарлоттенбурге, за сто метров от парка и замка, возле русского ресторана «Самовар». Но в «Самовар» Игорь не ходил. Весь Берлин стал жовто-блакитным. Украинский флаг размером с мантию Понтия Пилата – над музеем истории Германии. В каждой торговой лавчонке, на каждом втором государственном учреждении – флаги или флажки. Наклейки на дамских сумочках. На шапках. На стеклах автомобилей. На