Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 71

Кальтенберг не понял этого ругательства. Ему не до обид. Во сне ему явился гениальный план. Он явился целиком, как положено гениям.

– Кайа, обеспечь мне срочно сюда того писателя из Кельна.

– Малохольного? Который с мужеобразной немкой? Балашова?

– Точно, его. Хоть с немкой, хоть без немки. Мне без разницы, с кем он спит.

– Она сильный литературный агент.

– Тогда лучше с немкой.

Кайа сухо подтвердила, что поняла задачу, но дала почувствовать – приняла ее без восторга.

И завертелось вокруг Балашова, завихрилось. Телефон малохольного отзывался долгими гудками. Тогда Кайа связалась с немкой. Ее реакция оказалась неожиданной.

– Я приведу другого русского писателя.

– Что такое? – удивилась обычно сдержанная латышка. Сразу сообщать немке о том, что ее шефу понадобился именно этот русский, она не стала.

– Балашов – самовлюбленный слабак. Он оказался совком. Знаете такое слово? Я – знаю. Теперь точно знаю, что это значит. Он – не воин, он бесполезен. У меня есть другой…

– Но вы сами его нам отрекомендовали как человека толкового, талантливого и нашего, наших взглядов? Разве не так? Мы исходили из того, что у вас с ним доверительные отношения. И мы проверили, он был против аннексии Крыма. Разве это не так?

Урсула вышла из себя, встретив такое упорное сопротивление:

– Вы, Кайа, служите у русского? И отношения у вас с ним доверительные. И я вас не учу, кто из русских олигархов лучше подходит для вас. А я поддерживаю писателей, творческих людей из Восточной Европы. И знаю, кто есть кто.

Но на прибалтийку этот прямой выпад не произвел впечатления.

– Я вам не говорила, что отведу Балашова к другому олигарху. Вот и моему шефу нужен этот писатель. Даже если он уже не ваш… подопечный. Мне жаль, что так рано побеспокоила вас, Урсула. Доброго сна.

Но Урсула сумела ее удивить:

– Нам сейчас как никогда необходимы совместные действия, необходим успех, необходима победа над Путиным. Я приведу правильного писателя.

«Крепкая хватка», – оценила немку Кайа и согласилась. Почему нет? Пусть приведет и своего. Хоть целый Союз писателей. А они с шефом выберут нужного. Уж бог знает для чего. Ей вспомнился профессор Вольф, немец. Она у него слушала курс германистики в Тарту. Его формула – «Верность – это целесообразность».

Не добившись толку звонками Балашову, Кайа уселась на кровати, поджав под себя худые бледные ноги. Хохлы и над ее ногами вчера поржали, придурки. Мужланы! Чем ноги ее плохи? Она провела мизинцем по вене, от паха до колена, а потом ниже, до щиколотки. Стало щекотно. Она усмехнулась и повела пальчик обратно, по ноге, через икру по внутренней поверхности бедра, и выше, к пупку. Положила ладонь на живот. Какую там чакру советуют потереть индийские йоги? Нет, утро – время для арифметики. Рука двинулась через грудь к шее. Возле мочки уха – остановка. Подушечка указательного пальца, твердая, намозоленная миллионами касаний с тестатурой, ощупала легкий пушок на коже щеки. Снова щекочущее чувство, только иное – молодости, еще не прошедшей, еще не утраченной для удовольствий. «Нет, только Европа, и более – ничто. Только Запад, и нечего хоть чем-то делиться со вчерашними ночными потными жабами. Пусть они переколотят друг дружку вместе с русскими свиньями. До самого конца пусть переколотят».

Вот теперь Кайа была снова готова к делу. Она нашла в телефоне номер своего джокера. Вспомнила его крепкое, мраморное, прохладное тело и цепкие губы. Тело – дело.

– Том, привет! От красотки какого цвета кожи я тебя оторвала?

– И тебе не хворать. Ты мои предпочтения знаешь. Что-то срочное, как обычно?

– Ты далеко от Кельна?

– Я в Амстердаме.

– Отлично. Значит, ты меня не разоришь. Мне нужно срочно найти одного русского.

– Насколько срочно?

– Как обычно. Вчера. Ты же все знаешь.

– Просто найти?

– Нет, не просто.

– Даже так? Тогда разорю.

– Нет, и не так. Он должен по своему желанию немедленно приехать в Берлин, ко мне и к моему шефу.

– Вот как? Это тебе тоже не в три пфеннига обойдется, дорогая моя. Чем мне его прельстить, чтобы он захотел по желанию?

– Найди его и набери мне. Решим. Я вчера хохлов ушатала, так что под этого деятеля найдем масть. Он писатель, без больших амбиций. Немка его только что бросила. Тоже деталь. Жена с дочерью в Россию уехали. Адрес скину, где они жили. Так что вперед, Том, нас ждут великие свершения. Информации предостаточно. Слезай с азиатки, и в путь. Не ошиблась в твоих пристрастиях, раз ты в Амстердаме?

– То есть на накладных не экономлю. Отлично. Ты сейчас, кстати, в постели с твоим шефом?

– Не кстати. И не с ним. И не трать лишнего. Кошелек – его, а карман – мой.

– Договорились.

Том посерьезнел:

– С хохлами держи ухо востро. С ними еще нахлебаются наши демократии.

«Ты ума не растерял, мой дорогой джокер», – согласилась Кайа.

Вот после этого разговора и появились во Фрехене «фольксваген» и «Туарег». И когда Хельмут, растолкав, наконец, гостя и почти убедив его совершить поступок, вернулся на пост и поднес к глазам фернгласс[71], то увидел чью-то руку в окне соседа. Рука указывала на него, на Хельмута. Его наблюдательный пункт был обнаружен. В проеме балашовского окна возникла полицейская фуражка.

– Шайсе![72] Майерс, гессенский аршлох! Выследил нас, гнида, – выругался Хельмут, имея в виду какого-то своего недруга, живущего в доме Игоря. – Все, поздно. Они сейчас будут здесь.

– Скажешь им, что они первые меня толкнули?

– Ты иди домой, сдайся. Вещи собери, – ответил Хельмут. – И не впутывай меня в ваши русские дела.

Старик отвернулся и сосредоточился на бинокле, принялся крутить кольцо фокусировки. Балашов собрался с духом и вышел…

Хельмута ждала большая неожиданность, стоило ему снова припасть к фернглассу в ожидании яркого события – как в наручниках из подъезда выведут «их русского», как его усадят в полицейскую машину и увезут. Копы вышли, но они никуда не спешили и Балашова под локти не вели. Старший снова закурил, а потом они вдвоем уехали восвояси. Только через сорок минут появился Гарри. Он шел в компании статного штатского. Мирно беседуя, они уселись в черный, сверкающий чистотой «Туарег», и тоже укатили. Тогда Хельмут погрозил в окно кулаком тому самому гниде и стукачу Майерсу и поскрипел в гостиную, чтобы провести ревизию того добра, которое осталось от русского. Обнаружив две полные, нетронутые