Пир победителей - Николай Борисович Макаров Страница 70

class="p1">Хорошо, что Палосич вчера не приезжал – мелькнула мысль. Почему-то о своей безопасности не думалось, хотя человек благоразумный должен был бы поторопиться в бомбоубежище, обустроенное глубоко в подвале здания. Сирена продолжала нудно завывать, в её нытьё вплелись звуки пожарных машин, но следом за тремя взрывами не последовали другие, хотя прошло уже пять, десять, пятнадцать минут. Наверное, отогнали проклятое люфтваффе.

Постояв ещё минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина…» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец – главный интендант РККА, генерал-майор Павел Драчёв».

На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые, одна – около Архангельского собора, другая – напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались лёгкими пробоинами, а люди – столь же лёгкими ранениями.

Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба всё же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а ещё четверо потом скончались от тяжёлых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.

Вот вам и блаженная тишина!..

Глава двадцать третья

Интендант и повар

Беда постепенно возвращалась. С фронтов совсем перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось ещё со времён чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически-диалектное, но уходило оно с неохотой.

За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались ещё в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.

– В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, – хвастался главный интендант. – Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.

Василий Артамонович и впрямь оказался прирождённым шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудрёные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свёкла превращалась в свекольную розу, картошка – в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста – в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копчёностей.

Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.

– А так хочется погутарить подольше, – сказал как-то Павел Иванович.

– Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, – усмехнулся Василий Артамонович.

– Да уж, прицепилось слово, – пожал плечами Драчёв. – Жена даже издевалась: «Ты, – говорит, – ещё начни говорить кубыть и хучь зараз». Это, конечно, не прилипло, а вот погутарить мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.

В коротких беседах они успевали сообщить друг другу краткие подробности жизни от того, как вернулись из Франции, и до нынешних времён.

Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:

– «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…»

И Арбузов стал вспоминать:

– Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то, имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо всё своё время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.

– Простая и святая истина! – поддержал его Драчёв. – Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.

И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привёз в Кремль главного человека страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:

– Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой…». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» – официальный гимн, а песня из «Встречного» – неофициальным.

– Да, собственно говоря, так и было, – кивнул Василий Артамонович.

– Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, – продолжал главный интендант. – Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь… Да мы вместе с вами её недавно же слушали по радио. «Ленинградская».

Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД–9 – супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырёхлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД – семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!

Вновь накатила волна воспоминаний, он отчётливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:

– Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой…».

– На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.

– К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню ещё тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание…

– Правда? Не знал.

– Ну, и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! – Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: – А ещё