Пир победителей - Николай Борисович Макаров Страница 69

блокады Ленинграда, рывок на Калининском и Западном фронтах с освобождением Ржева, Можайска и Вязьмы, на юго-западе – освобождение Орла, Курска, Харькова и Донбасса. Но на севере удалось только освободить Тихвин, и Ленинград оставался в блокаде. Ржевско-Вяземская операция приносила больше потерь, чем успехов. А на юго-западе отогнали врага от Рязани и Тулы, но наткнулись на сильную оборону немцев вдоль тысячекилометровой линии от Брянска до Ростова-на-Дону и застопорились. Сводки Информбюро больше не приносили радостных известий о новых и новых освобожденных городах и посёлках.

– Одно хорошо, – продолжал водитель, – как второго и третьего января два раза поорала проклятая, так с тех пор молчит. Уж два месяца как затаилась.

– Кто? – спросил главный интендант Красной армии.

– Да воздушная тревога, будь она неладна. Сирена занудная. Шут его знает, почему так называется – сирена.

– А это, уважаемый Владимир Гаврилович, – принялся объяснять Драчёв, – в древнегреческой мифологии так назывались демоны, сверху по пояс дамочка, а ниже пояса – навроде домашней птицы, курицы или индейки. Они имели громкий, красивый и завораживающий голос, которым, сидя на утёсах, привлекали корабли, и те разбивались о скалы.

– Красивый? А этот-то противный.

– Ну, это народ так в шутку придумал.

– Тогда понятно. Лучше её голос не слышать вовсе. Больно гадко орёт. Но с третьего января молчок. А помните, Палываныч, как нас с вами тогда чуть дважды не накрыло? Сперва у Центрального телеграфа, потом у Большого театра.

– Ещё бы не помнить…

В Потаповском переулке главный интендант велел водителю подождать, отвёл нового шеф-повара столовой в квартиру, показал, где что, поселил жильца в детской комнате:

– Располагайся, Василий Артамоныч, будь как дома. А потом мы с тобой на Тверскую-Ямскую переедем. Хотелось сегодня ещё погутарить, но тебе выспаться надо, а я вернусь в Управление, малость посплю, а утром ещё дел по горло. Завтра за тобой к семи пришлю Гаврилыча.

– Да ладно, я сам как-нибудь…

– На костылях? Ещё чего!

На обратном пути Кощеев удивлялся:

– Чего это вы? Спали бы дома. Я слыхал, сегодня Палосич отдыхает.

Палосичем звали личного сталинского шофёра Павла Иосифовича Удалова, и если он отдыхал, значит, вождя в Кремль не привозил. В дни работы Сталина в Кремле всем руководящим работникам военного ведомства, включая главных интендантов, полагалось оставаться на своих местах до тех пор, пока не придёт оповещение, что Палосич уехал.

В тот день 5 марта 1942 года Сталин и впрямь оставался на Ближней даче в Кунцево, а посему можно было спокойно переночевать в Потаповском. Но Павлу Ивановичу не терпелось остаться одному и написать жене подробное письмо о важных событиях. Он вернулся в свой кабинет ровно в полночь, зажёг настольную лампу, глубоко вдохнул и выдохнул, стряхивая с себя часть усталости, подошёл к окну:

– Спокойной ночи, Василий Яковлевич.

Собор спал и никак не ответил на доброе пожелание. В полнейшей тишине Павел Иванович сел за письменный стол и стал писать:

«Дорогая Мария Павловна! Дорогие Наточка и Гелечка! Сердечно приветствую вас. Надеюсь, что всё у вас там в Новосибирске хорошо и спокойно. Никакие самолёты врага до вас не долетают. Впрочем, как и до Москвы, с 3 января и по сей день в небесах стоит тишина.

Сегодня утром я покинул санаторий в Архангельском, где я провёл дивные дни, если бы отсутствие моих самых любимых на свете не портило жизнь. Вернулся в Москву полностью здоровым и крепким, каковым вы всегда меня знали. Сразу же приступил к работе. И что же ожидало меня в сей знаменательный день? Вы не поверите!

Сначала меня вызвал к себе на приём Андрей Васильевич и объявил о моём новом назначении. Отныне я законно действующий главный интендант всей Красной армии. В должность вступил сегодняшним днём 5 марта. Впрочем, прошу прощения, уже вчерашним, потому что миновала полночь, и эти строки я пишу уже 6 марта в начале первого часа ночи по московскому времени. А у вас в Новосибирске и вовсе начало пятого.

Далее события развивались как в сказке. Мне в торжественной обстановке вручили (приготовьтесь!) Орден Красного Знамени. Как сказано в документе, „за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск“. Верховный главнокомандующий лично хотел бы вручить мне его, но он, к сожалению, отсутствовал по неотложным делам…»

Тут Павел Иванович перечитал написанное. В общем, он немного приукрасил, но ни словом не солгал. Да, обстановочка была самая обычная, но то, что звенело в его груди фанфарами во время вручения награды, вполне соответствовало определению «торжественно». И про товарища Сталина. Если бы он написал «хотел вручить», было бы ложью. Но «хотел бы» вполне близко к истине. Иосиф Виссарионович хорошо знал Драчёва и вполне мог хотеть лично наградить выдающегося интенданта. При случае. Просто сей случай обошёл церемонию награждения стороной.

Дальше благоверный супруг стал подробно описывать другие подарки судьбы – квартиру на Тверской-Ямской, появление Василия Артамоновича и всякие иные подробности, никак не отмеченные грифом «Секретно». Тут его стало клонить в сон, да и письмо в сущности уже подошло к концу: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина…»

Но дальше он почему-то стал писать о том, что товарищ Сталин лично звонил, поздравлял, обещал в ближайшее время пригласить к себе на дачу, чтобы отправиться на ловлю немецко-фашистских сирен, которые в данное время получили по мордам и притихли, но по негласным сведениям разведки намереваются снова напасть на Москву, чтобы бомбить столицу любимой Родины… В этот миг из лесу и впрямь выскочила сирена, и это оказалась вовсе не дамочка с нижней частью от курицы или индейки, а чёрная, мерцающая в темноте пиявка, огромная, как тюлень, она набросилась на главного интенданта и громко завопила своим душераздирающим голосом, от которого все внутренности выворачиваются наизнанку…

Павел Иванович проснулся, и оказалось, что он уснул за своим рабочим столом над строчкой письма «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина…». Но теперь тишина отреклась от царствования, а за окном выла сирена воздушной тревоги. Он собрался в нескольких строках закончить письмо, но едва обмакнул стальное перо в чернильницу и поднёс его к бумаге, как тяжелейший удар едва не высадил стёкла, рука подпрыгнула, и на слове «тишина» взорвалась клякса. Он вскочил, подбежал к венецианскому окну, и сквозь косые кресты увидел, как по Спасской башне барабанят куски вырванной земли и грязного снега. По небу взволнованно бегали лучи прожекторов. В следующий миг в глубине Кремля раздались ещё два взрыва, но уже не такие тяжеленные.