Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов Страница 7

в сообщениях гитлеровской ставки. Сюда не прилетали бомбардировщики с красными звездами на крыльях. Редко гремели в лесах под Опочкой и выстрелы. Оккупанты решили обосноваться в древнем городе прочно: разместили на его окраинах крупные склады оружия, военного имущества и провианта, отводили сюда на отдых и переформирование части, потрепанные в боях под Ленинградом.　

Понимая стратегическую важность шоссейной магистрали, проходящей через Опочку на Ленинград, командование фашистских армий группы «Север», не скупясь, насытило город подразделениями охранных войск и контрразведывательными органами. Опочецкое отделение службы безопасности возглавил эсэсовец гауптштурмфюрер Крезер, в фельдкомендатуре распоряжался сгорбленный злой старик генерал Скультэтус. Гайки оккупационного режима были завинчены туго. Подручные Крезера и жандармы тайной полевой полиции бросили многих жителей района за колючую проволоку в городской концлагерь, в котором от голода и ран умирали военнопленные.　

Казалось, ничто не может потревожить спокойную жизнь оккупантов. На новогоднем вечере в казино, обращаясь к офицерам, приехавшим в Опочку на отдых, генерал Скультэтус самодовольно говорил:　

— Господа! Отдыхайте. Набирайтесь сил, помня добрую традицию прусского офицерства: в свободный час — вино, женщины, карты. Чувствуйте себя здесь, как в нашем дорогом фатерланде. В районе, который волей фюрера отдан в мое распоряжение, торжествует «новый порядок», о каком-либо сопротивлении большевиков не может быть и речи.　

Крезер, сидевший за отдельным столиком со штурмбанфюрером из псковского гестапо, зло процедил:　

— Расхвастался, старая калоша. Бисмарк в свое время называл таких господ уволенными в отставку трупами. Что он понимает в сопротивлении русских? Большевики не сопротивляются лишь тогда, когда становятся мертвецами.　

Крезер, матерый контрразведчик, не терпел барабанно-торжественных выступлений генерала. Он был хорошо информирован о крупных неприятностях, причиненных партизанами под Ленинградом 4-й танковой группе Гёпнера. Гауптштурмфюрер знал и о том, что тяжелый «майбах» фельдмаршала фон Лееба в дни октябрьского штурма большевистской цитадели на Неве все реже и реже показывался на фронтовых дорогах. И виной тому была не осенняя распутица, а дерзкие засады партизан.　

Да и в районе Опочки обстановка спокойствия и благодати, по его мнению, была лишь в представлении офицеров-интендантов да некоторых умников абверовцев, не имевших дела с подпольщиками. Ему-то, Крезеру, они были достаточно хорошо известны по фатерланду. А подпольная работа шла уже и здесь, на берегах Великой. Кто-то дважды перерезал кабель фронтового значения. Кто-то помог бежать нескольким военнопленным из концлагеря. В поселке Красногородске, что в тридцати верстах от Опочки, секретарь комсомольского райкома ходит по деревням, будоражит народ, а агенты, посланные им, Крезером, не могут его схватить.　

Да и от арестованных что толку? Фанатики. Были двое в его руках. Привезли из Красногородска лесного бандита Василия Орехова. Сам допрашивал, приказал своим подручным не сразу прибегать к сильным средствам физического воздействия. Рассчитывал — одумается мужик, назовет фамилии оставшихся в районе коммунистов, а тот, поднявшись с пола, плюнул в лицо фельдфебелю Гансу да крепко выругался. И надо же: повели на расстрел в противотанковый ров — бежал. Ранили, но скрылся…　

Разведчица назвалась Ниной. Девчонка, но за наивной угловатостью он сразу почувствовал недюжинную твердость. Ведь изувечили всю, дико кричала, когда Ганс вонзил скальпель в грудь, а пришла в сознание — ни слова о штабе дивизии, оставившем ее со спецзаданием. И где рация спрятана, не сказала. Приказал повесить публично, с завязанными глазами, обвинив в попытке отравить немецких офицеров…　

Налив в бокал вместо шампанского водки, он предложил гостю:　

— Только за мертвых большевиков в новом году, коллега!　

Казино полнилось шумом. Яркий свет заливал помещение. Грянула музыка…　

«Крупные силы красных прорвались за линию фронта…» Это сообщение с железнодорожного узла Новосокольники в конце января 1942 года первым в Опочке принял помощник коменданта Дэмайт. Оно было как снег на голову. Затем последовала серия телефонных звонков о разгроме гарнизонов в Насве, Выдумке, о бое на станции Маево. Перепуганный шеф тайной полевой полиции в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск о движении в направлении города конного корпуса Красной Армии. Гарнизон Опочки был поднят по тревоге.　

У страха глаза велики. Не сразу разобрались гитлеровцы в том, что громит железнодорожные гарнизоны и сметает на своем пути органы оккупационной власти не полный корпус, а всего лишь рейдирующая бригада партизан. Правда, соединение было особое, созданное разведотделом штаба Северо-Западного фронта, но все же число «хлопцев батьки Литвиненко» (так вскоре по имени командира стали называть бригаду) не превышало четырехсот.　

Опочецкий гарнизон залихорадило. Сформированные из его подразделений карательные отряды то бросались к поселку Кудеверь, то направлялись к селу Глубокому, сутками сидели в засадах на развилках лесных дорог. А Литвиненко, точно насмехаясь, проходил вблизи сторожевых постов гитлеровцев и сам из засад громил карателей на марше.　

— Нет! Нет! Не спорьте. У этого лесного бандита полно помощников. Они есть в городе. Быть может, и в этом доме…　

Так, брызжа слюной и размахивая руками, кричал в кабинете Гофмана Райхерт, когда Гаврилова принесла коменданту на подпись бумаги. При появлении Раи гестаповец закончил подчеркнуто сдержанно:　

— Мой дорогой майор, давайте вместе следить, чтобы ни одна бумажка комендатуры не стала достоянием агентов партизанского главаря. Будем осторожны, ведь они могут быть рядом.　

Райхерт и не подозревал, как он близок к истине. Это случилось на пятый день после того, как гауптман Дэмайт, воскликнув «Доннер веттер», побежал докладывать генералу о «прорыве фронта красными». Гаврилова решила любой ценой встретиться с разведчиками Литвиненко и стала искать предлог для поездки в ближайшую к Пустошке волость. Но ехать не пришлось. Возвращаясь с базара, у моста через Великую она неожиданно услышала:　

— Потише, девушка.　

Рая вздрогнула: и голос, и эти слова она уже где-то слышала. Вспомнила: когда гитлеровец ударил на площади военнопленного, а она крикнула: «Гад!» — и рванулась из толпы, чья-то сильная рука потащила ее обратно. Нет! Ошибки здесь не могло быть, и все же Гаврилова повернулась не спеша, с небрежной улыбкой. У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он прогнусавил:　

— Подайте, Христа ради, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: — Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.　

— Для кого? — машинально спросила Рая.　

— Для батьки Литвиненко.　

И нищий быстро заковылял прочь.　

В ту ночь Гаврилова ни на минуту не сомкнула глаз. В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие прежде всего сведения сообщить Литвиненко? Она лихорадочно перебирала в памяти все, что старалась раньше запомнить.　

Воскресное «подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было