Большая семья - Семён Аркадьевич Кузнецов Страница 4

правильным четырехугольником, а их пышные густые ветви образовали подобие крыши под маленькой площадкой. Федор Игнатьевич старательно расчистил землю на площадке и посыпал ее белым речным песком. Он сам смастерил под деревьями круглый деревянный столик, скамейки и окрасил все это в зеленый цвет. Приходя с завода, Федор Игнатьевич обычно садился за столик так, что ему сквозь просветы деревьев виден был дом, красивые берега Днепра и огромная плотина Днепрогэса.

С тех пор как сыновья разъехались учиться, он привык здесь проводить все свободное время. Тимуровец Володя провел в беседку электрический свет. По вечерам Федор Игнатьевич мог, сидя в своем любимом уголке, допоздна читать газету и спорить с Потапычем о международных делах.

Вечер. Нигде ни единого огонька. Казалось, что за каждым деревом притаилась опасность. Тишина не успокаивала, а заставляла настораживаться и вздрагивать при малейшем шорохе. Говорили вполголоса. В беседке за столом сидели Петя, Вера и Саша.

— Итак, завтра утром ты уезжаешь?..

— Да, Вера… Приказ! — коротко ответил Петя.

— Подумать только, что произошло за эти несколько часов! Лишь вчера любовались сияющим огнями Днепром… А сегодня… война! Они перешли границу, бомбят, убивают… — проговорила Вера.

Саша порывисто встала со скамейки. Через несколько минут она возвратилась в беседку и решительно заявила:

— Вера, я больше не могу… Ведь сейчас, в эту минуту сражаются, страдают от ран, гибнут тысячи наших людей, а мы сидим здесь… Так нельзя!.. Нельзя!..

— Не волнуйся, Сашенька. Ты, конечно, права, но пока мы нужны здесь… Будет нужно — нас позовут и туда… как вот сегодня Петю…

— А пока, значит, сидеть сложа руки и ждать?.. Нет, спасибо, Вера Антоновна!.. Завтра я тоже уезжаю…

— Куда?.. — в один голос воскликнули Петр и Вера.

— Поеду в Москву. Вы, Петя, едете в училище, а затем в часть… Я тоже еду… теперь уже не на учебу, а на борьбу. Мне сейчас не до учебы… — Саша присела на скамью и задумалась.

Внезапно ночную тьму прорезал луч прожектора. С противоположной стороны вынырнул другой луч, они скрестились, забегали по небу, что-то отыскивая в черном бездонном небе.

— Вот теперь у нас освещение. А ты, Саша, говоришь «темнота», — проговорил Петр, следя взором за светлым пятном на небе.

— А ведь мама-то там одна! — спохватилась Вера. — Пойду посмотрю, что она делает?..

После ухода Веры Петр и Саша некоторое время сидели молча.

— Значит, вы тоже едете?.. — нашелся, наконец, Петр. — Писать будете?

— Куда?.. «Но куда же напишу я? Как я твой узнаю путь?» — тихо проговорила Саша. — Помните эту песенку? Я лишь теперь начинаю вдумываться в ее слова.

— Помню, в песне дальше поется: «Напиши куда-нибудь…» Саша, обещайте мне написать куда-нибудь…

— Нет уж… Вы лучше скорей сообщите мне свой адрес… Номер полевой почты… — тихо ответила Саша.

Опять наступило молчание.

— По-моему, теперь вам бросать учебу нельзя! Наоборот, надо еще больше и лучше учиться. Когда вы должны окончить университет? — спросил Петр.

— Рассчитывала в сорок третьем году, но сейчас… Счастливая Вера, она уже может самостоятельно работать! А я…

— Дети, идемте ужинать! — раздался из дому голос Марии Кузьминичны. — Двенадцатый час!..

— Идем, мама!

Петр взял Сашу под руку, и они пошли в дом.

— Вот так воскресенье бог дал, — вздохнула Мария Кузьминична, поправляя огонек старой керосиновой лампы.

— Н-да, воскресенье… — повторил за ней Петр. — Завтра понедельник. Мама, скажите, почему понедельник считают тяжелым днем?.. — заинтересовался он.

— Говорят так… А может, это и неправда.

— Я думаю, — сказала Саша, — так говорят потому, что понедельник начало недели. А ведь всякое начало трудно…

— В трудный день, значит, начинается моя боевая жизнь, — проговорил Петр. И, заметив горестное выражение на лице матери, добавил: — Зато легко кончится!.. Ты меня, мама, обязательно таким же вкусным борщем угости, когда обратно приеду! Ведь никто не накормит так хорошо, как мама! — обратился он к Саше и Вере.

К концу ужина возвратился с завода Федор Игнатьевич.

— Поздно вы ужинаете! А я вот задержался! Надо теперь завод на военные рельсы переводить. Да… Сломят гитлеровцы шею в России!.. — добавил он, помолчав.

— По-моему, неделя-другая, и война кончится, — поддержала Вера.

— Насчет срока мы, дочка, гадать не будем, а что разобьем немца — это наверняка!.. Верно, Петр?..

— Верно, отец, верно… Товарищ Молотов в своей речи по радио так и заявил: враг будет разбит, победа будет за нами…

— Ты, Петро, завтра утром едешь, ложись спать. Тебе надо хорошо отдохнуть. А Сергея не ждите. Он всю ночь работать будет…

…На рассвете Петю разбудил Сергей.

— Ты меня, брат, прости, не мог я вечером прийти! Знаешь, и сейчас я только на несколько минут прибежал… Думал, что сумею на вокзал проводить, а выходит, здесь, дома, попрощаемся…

— Ну что ж, здесь и встретимся, Сергей!..

— Обязательно здесь, Петя!..

— Ну, будь здоров! — Сергей крепко обнял брата, пристально вглядываясь в его лицо, затем, стараясь весело улыбнуться, похлопал его слегка по плечу, — прикрывай, брат, с воздуха…

…С тех пор, как уехал Петр, прошло полтора месяца. С каждым днем положение на фронтах становилось все тяжелее. Фашистская лавина докатилась до левого берега Днепра. Заводы, учреждения эвакуировались в глубь страны…

В домике Гайдамаки шли последние приготовления к отъезду. В столовой в беспорядке лежали узлы и чемоданы. Вера в темном дорожном платье возилась с вещами.

— Опять вы, мама, плачете… — укоризненно сказала Вера, натягивая чехол на большой чемодан.

Мария Кузьминична сидела на стуле посреди комнаты, беспомощно уронив руки на колени.

— И в мирное время бывает, что письма больше месяца задерживаются, а сейчас ведь война… — говорила Вера, не глядя на мать. — Так ведь часто бывает, мама, ждешь, ждешь, а потом вдруг неожиданно все исполнится! Вот и письмо… оно может совсем неожиданно придти…

— Разве, доченька, мне письмо нужно!.. Только бы знать, что сыночек мой жив и здоров… — едва слышно, сквозь слезы проговорила Мария Кузьминична.

— Петя, конечно, жив, я уверена, что он жив! — горячо воскликнула Вера. — Вы только, мама, не волнуйтесь! — И, желая переменить разговор, она добавила: — Видите, мама, я уже все собрала!..

Мария Кузьминична подошла к шкафу, открыла дверцы и заглянула внутрь.

В первое мгновение она только всплеснула руками, потом обратилась к Вере, не скрывая своего недовольства.

— Как хочешь, доченька, не ругала я тебя до сих пор ни разу, но сейчас не смолчу! Это ты так все вещи уложила в дорогу? А платья-то свои почему оставила? И пальто новое? Да ты в своем уме ли! И полушубок отца тоже здесь! — Возмущению Марии Кузьминичны не было предела. — Нет, как хочешь, а я возьму его! На себя одену, вот что…