Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 38

— Кто это?.. Господи, спаси и помилуй!

Затем появился хозяин с лампой в руках. Он осторожно поставил ее на стол и лишь теперь решился посмотреть на вошедшего.

 — Аким?! — И вдруг безумная радость отразилась на его лице. — Значит, и ты того... Вот и правильно!.. Пусть воюют те, кому жизнь не дорога! Как я рад, раздевайся, проходи сюда! Стеша, да это же Аким! Он тоже вернулся. Ну, проходи же, дружище!

Аким не шевелился. Володин посмотрел на его лицо и опешил.

— Да проходи же, Аким!

Аким молча подошел к столу, присел. Володин попытался помочь ему раздеться. Аким холодно отстранил его руки.

— Так ты, Аким, какими же судьбами?

— Разные судьбы привели нас в родное село!

Наступило долгое и тягостное молчание. Аким осмотрел комнату. На столе, в овальной рамке, стоял портрет Николая. Как непохож был на этот портрет стоящий перед Акимом бородатый человек в подштанниках, с издерганным бледным лицом. Взгляд Акима — холодный и тяжелый — переходил от одного предмета к другому, наконец опять остановился на болезненном лице Володина:

— Почему ты... почему ты сбежал?

Володин, захлебываясь, заговорил:

— Не мог я! Понимаешь, не мог! — Он заметался по комнате. — Ты скажешь — трус! Да, трус, предатель. Все это так... Но я не мог больше ни одного дня, ни одного часа там быть... Эти стоны, кровь... Меня рвало от запаха человеческой крови! Помнишь, там, под Абганерово, когда бомбой у нас разорвало на куски сразу пятерых. Я неделю ничего не мог взять в рот. Я ненавижу фронт, войну, людей, которые убивают друг друга. Я... бежал от войны.

— И вот она вновь пришла прямо к тебе в дом, — как-то удивительно спокойно возразил Аким. — Убивать друг друга... — продолжал Володин, но резкий окрик Акима остановил его: — Замолчи ты, гадюка! Хватит! — В руках разведчика блеснула вороненая сталь пистолета. Нечеловеческий крик раздался за перегородкой, и в комнату в нижнем белье метнулась Стешка. — Коля, милый! Он убьет тебя, Коля!..

Аким поднял пистолет перед мертвенно-бледным, изуродованным страхом лицом Володина и вдруг опустил оружие. Спрятал пистолет в карман, повернулся и пошел к двери.

* * *

Темной ночью, грязной проселочной дорогой идет Аким. А в сознании его возникают и звучат стихи, которые когда-то давно он читал детям:

Гарун бежал быстрее лани,

Быстрей, чем заяц от орла;

Бежал он в страхе с поля брани,

Где кровь черкесская текла...

* * *

Разведчики — в генеральском блиндаже. С ними — выздоровевший Марченко.

— Спасибо вам за службу, солдаты, — говорит генерал. — Операция проведена хорошо и дерзко. У вас и нам, начальникам, есть чему поучиться. Не забудьте написать донесение в штаб армии, — напомнил Сизов лейтенанту Марченко. — А на разведчиков дайте представление к награде. Уварова посмертно — к ордену Ленина. Сейчас же небось проголодались. Пройдите в мой блиндаж, там вам что-то вкусное приготовлено. Сам бы полакомился, да времени нет. Зато вам больше достанется.

Сизов весело улыбнулся, но сейчас же опять стал серьезным:

— И помните, ваша трудная работа еще далеко не закончена. Нужен «язык»... очень нужен «язык»!

* * *

— Хорошо Мишка Лачуга для нас расстарался, — Сенька никак не может сдержать поднявшуюся в нем икоту.

— Кто это — Лачуга? — спрашивает Аким.

— Ты не знаешь Мишку Лачугу? — удивляется Семен. — Так это после генерала — первый человек. Повар генеральский... Вот и говорите теперь о людском благородстве. Сам же ты, Аким, в большом количестве, я этому свидетель, потреблял пищу, им приготовленную. А теперь он, вишь, не знает Мишку Лачугу. Чистейшей воды неблагодарность... Слушай, Аким, и что ты такой невеселый? Как зачумленный ходишь. Не люблю молчунов. Корчат из себя эдаких глубокомысленных философов...

Они сидят под развесистым дубом, отдыхая после сытного обеда.

— Расскажи, Аким, как встретили тебя в родном селе? — попросил Семен.

Аким ссутулился, будто ожидая удара.

— Встретили, как всех встречают, — ответил он уклончиво и опять задумался.

— Ну и тихоня же ты, Аким, — серьезно заметил Ванин. — Тебя в детстве, наверное, и друзья-то били как сидорову козу.

— В детстве нет, не били... А вот сейчас побил один друг, и ударил очень больно.

— Ты это о ком, Аким? — насторожился Сенька.

Аким ответил не сразу. Он зачем-то надел очки, которые сейчас ему были не нужны, потом снял их, спрятал в карман.

— Так о ком же ты, Аким?

— Был у меня, Семен, друг. Я считал его хорошим человеком. Вместе росли, пионерские галстуки носили, школу кончали вместе, друг без друга никуда не ходили. И так до самой войны...

— Володин?

— Он.

— Так ведь он же погиб, а убиенным все грехи прощаются. Их, говорят, даже в рай без очереди пускают...

— Нет, Семен, это мы думали, что погиб...

— Так где же он?

— Дезертировал с фронта, когда его Марченко к Баталину в полк послал.

— Ну? И где же он теперь?

— Живет дома... в тылу у немцев... с молодой женой.

— А ты его видел сам?

— Видел.

— И что же?

— Ничего. Живет...

— Нет, ты-то чего же... ему?

— Я? Ничего. И не убил, не мог я, понимаешь?

Ванин с презрением посмотрел на своего друга:

— Эх ты! Размазня!.. Маменькин сынок! А еще солдат!

Аким молчал, даже не пытаясь оправдываться. Застучали по листьям крупные капли дождя.

— Пошли в блиндаж, — глухо предложил Сенька и, не глядя на товарища, медленно побрел к селу.

Аким не двинулся с места. Дождь мочил его ссутулившуюся спину.

* * *

Забравшись в кустарник, Георге Бокулей самозабвенно играет на губной гармошке. Румынский мотив, мелодичный и тоскующий, навевает легкую грусть. Но вот он сменяется бодрым мужественным напевом, и Бокулей вдруг запевает разгульную гайдуцкую песню:

Три гвоздики, лист зеленый.

Там, в корчме, под горным склоном

Пьет Богян и пьет Берган,

Вместе с ними — брат Стоян.

«Пей, Богян, да не хмелей,

Заряди ружье верней!»