Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 29

– Открывайте, Володя, Вашу водку. Мы должны выпить нормально за мир нашим домам и за нормальных граждан. Не дай нам бог войны с Украиной, – предложил тост один из экспертов. Молодые его и не услышали, они хихикали между собой.

– Ты не прав. Бой неизбежен, и бить надо первыми, – возразил Сергеич, но, сердито зыркнув на айтишников из-под косматых бровей, махнул рукой и сменил тему: – А теперь – подарки. Потом тосты. Разыгрываем лоты.

Так еще в конце декабря Логинов получил два билета на вечер поединков ММА. Гладиаторские бои? Что же, не его это страсть, но он не отказался. Пусть сын поглядит. А он – на сына.

И вот он здесь, в массе людей, ожидающих римского зрелища. Да, вторая зима, а он так и не понимает Москвы. Больше того, он заподозрил, что и не поймет, а если поймет, то только через Мирвайса. Город отличается от Кельна, Марселя, Парижа. Он стал светлее, бодрее, ярче их. Свободнее. Но вольнее ли? Вольнее ли нынешние московские Патрики, эта молодежная Мангозея Златокипящая, чем Москва его молодости? К чему идет Москва? Куда? Стать Нью-Йорком или стать Шанхаем? Стать Третьим Римом, или, не став им, превратиться в Рим Нерона? Смешно… Смешно, что он этого уже не в состоянии понять, он для этого старомоден, что ли?

Странным образом Логинов памятью прикоснулся к Кабулу, и сердце на миг ощутило приятный эфирный холодок.

А Мирвайс – он не любит с отцом говорить о таком. Мирвайс – молчун. Нет, не так. Он отмалчивается. Ему вроде бы хорошо тут. Ему нравится ездить в институт и поправлять студентов из Африки и из Азии в падежах русских слов. Ему нравятся московские кафе и не нравятся, пока, слава богу, девицы с выпяченными губами. Он их прозвал селиконтерами. Ему понравился театр в Камергерском переулке и понравился сам Камергерский… И понравилось метро. Новая Большая кольцевая линия вызывает у него восторг – прохладные новые вагоны, высокие потолки чистых станций, мониторы, где путникам сообщают новости, рассказывают о выставках, задают задачки на сообразительность детям и взрослым, объясняют происхождение русских слов. По этой линии Мирвайс катается в институт, хотя быстрее оказаться у цели по «красной ветке». И у Мирвайса не возникает вопроса, к чему идет город… Или возникает, но за броней его лица отец не в силах более различать отттенки его мыслей и чувств? Вторая зима, и кожа сына забронзовела. Летом Москва больше похожа и на Париж, и на Кельн, и на Берлин, а зимой – нет, зимой у Москвы другое лицо. Горы снега, скользкота во дворах, бабушки и дедули почище циркачей балансируют на плитке, которую уже прозвали «мэрской» или «собянинской» по имени нового градоначальника. Голуби, тяжелыми рядами рассевшиеся на проводах-кабелях, которые тянутся от дома к дому низко, по высоте второго этажа, и провисают под комками птичьих тел. Голубей уже не пугают ни вороны, ни киргизы-дворники, ни клаксоны машин, чьи водители, что бараны на мосту, уперлись друг в друга лбами, а их болиды – бамперами, и спорят, кому подавать задний ход, чтобы разъехаться во дворе. И так каждый божий зимний день. Зима в Москве…

Логинов с сыном поселились в квартире отца. Хорошо, что он не продал старую двушку в хрущевке на Семеновской, даже когда с деньгами во Франции ему было туго. Окно той комнаты, в которой расположился он, выходит во двор. По ночам Логинов в самый холод распахивает коротко ставню, выпячивает грудь и глядит в небо. Его посещало видение: небо составлено из миллионов среброчешуйчатых рыб, оно колышется, губы рыб шевелятся, они что-то нашептывают ему, все разом и все разное. Оглохнуть можно от такого шепота безмолвных существ. Логинов захлопывает окно и выпивает стакан молока, ложится и старается уснуть. Рама еще старая, деревянная и закрывается со скрипом. Надо бы поменять на стеклопакеты, но что-то останавливает его. Когда-то ведь была юность, было детство. Когда-то он появился на свет. Зачем? Чтобы, помотавшись по Персиям, вернуться и понять, что ему не понять этого? Миллионы рыбьих губ, которые что-то шепчут в ночи… Нет. В бой.

Зал постепенно заполнялся людьми и раскалялся, как печь – углями, как речь – матом. До главного боя было еще далеко, а с трибун уже густо неслись ругательства и угрозы – дави, души, мочи…

– Удерживай гард, – орал по любому поводу русский парень, сидящий перед Логиновым, под ним. Затылок его похож на намасленный блин, хрящи на ушах не раз поломаны и проступают острыми углами сквозь кожу. Вот-вот прорвут ее, эту кожу.

– Аллах акбар, – подначивали парня откуда-то снизу. А он еще ожесточеннее отвечал:

– Гард тебе так-растак в печень, а не акбар!

Сами бои показались Владимиру случайными и однообразными. Зато сына зрелище как раз захватило.

– Отец, кто победит? – тронул Логинова за плечо сын.

– Точно не дружба, – с искренним сожалением констатировал отец.

– А они хорошо борются? Вон тот как бьет быстро? А почему второй не падает?

– Потому что бить не умеют и бьют не туда, – не сдержался старый боец.

Парень снизу обернулся:

– Папаша, не гунди. Ты еще про карате советских улиц спой песню. А ты, молодой, не слушай всякую херотату.

Голос у парня хриплый, ему бы полечить связки. Такие голоса у старых преподов физкультуры и у тренеров женских команд. Логинов отметил взгляд сына. В карих глазах – брезгливость, озабоченность и отсутствие испуга. Владимир поманил парня указательным пальцем.

– Молодой человек, а что такое гард? – громко и с расстановкой уточнил он. По лицу парня пробежала тень смущения, и, вдруг улыбнувшись, он признался, что понятия не имеет.

– Херотата какая-то.

С такими словами он сел на место и через минуту снова орал во всю глотку: «Гард держи, гард держи!»

Бойцы в восьмиграннике менялись, длинноногие девицы с табличками раундов – тоже. Мирвайс все ниже склонялся к собственным коленям и сам что-то выкрикивал по-русски, а то и на пушту. В его лице проснулся, проявился скуластый хищник. И это наблюдение порадовало отца. Ему вспомнился тот солнечный день, когда он сошелся в кулачном бою с Горцем. То был добрый бой не на жизнь, а на смерть, но победила жизнь.

«Перед самым боем Логинова охватило желание обнять соперника, но он одернул себя и лишь приветствовал афганца коротким поклоном. Тот ответил ему кивком и вытянул перед собой ладони – мол, в них нет оружия. Логинов всмотрелся в глаза стоящего перед ним мужчины и различил в них ночь.

Думая