Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 104

– Я поднимусь в номер, приму душ, и напьемся. Жди.

– Чем будем набираться? – уточнил Петер.

– Лучше спроси, чем буду отмываться. Все будем пить. Кровь будем пить. Из русских. Здесь в меню имеется подходящий коктейль.

– Видел уже. «Кровь московьита».

– Кровь москалья. Это значит – русского, – уточнила Ута.

– Один хрен. (Тут Петер перешел на шепот.) Поэтому я ни одному слову здешних украинцев не поверю. И в то, что мы увидели – тоже. Что бы мне ни пели в ухо. Я-то знаю, как такие штуки делаются. У меня глаз точный – мертвяков привезли, сто процентов сами разложили. И совсем недавно, перед нами. Свежая постановочка. Лажа полная. Не Голливуд, а студия DEFA…

– Тебе одной шишки мало, чудила! – резко оборвала его журналистка. – Заткнись и готовь пьянку.

– Я заткнусь, фрауляйн Гайст. Только мы немцы, нам от себя не спрятаться, у нас – чувство вины. Нас нагоняет Иоганн Вольфганг Гете.

– При чем тут Гете?

– Ненавижу нашего великого чистоплюя. Гомункулус, выдуманная реальность за душу дьяволу. Так вот она перед нами, выдуманная реальность. Сегодня весь мир получил ее из наших рук. И ты это понимаешь, иначе давно бы заткнула мне пасть, как обычно поступаешь, когда тебе надоедает фусфольк[98].

– Застрелись!

Ута нетерпеливо хлопнула ладонью по колену и поплелась в номер. Там она скинула с себя все, встала под струю воды. Потекла только холодная, но ей было все равно. Она так стояла и стояла упрямо, пока вконец не закоченела. «А пусть. Умру. Пусть». Растерлась полотенцем и рухнула голая на кровать. Завернулась в пыльное покрывало. По привычке, еще стуча зубами, она взяла мобильный телефон и открыла почту. Рабочую, личную. Писем от мужа не было. Что-то побудило ее проверить старый свой адрес. Там ее и ждало письмо Балашова. Она заставила себя прочесть его до конца. Ей снова вспомнился отец. «Пусть они перебьют друг друга, украинцы и русские. Нам только лучше. Лишь бы нам остаться в стороне», – так он соотнесся с сообщениями о начале боев на Донбассе. Еще тогда, семь лет назад. Ей и тогда, и позже претила такая его позиция. Она даже поспорила, она даже сердилась на отца. А он остался холоден и тверд. Как обычно. «Разве с твоим русским это я ошибся?» – напомнил ей старик.

Ута написала Игорю ответ, написала с ходу. Да, своими глазами. Да, есть свидетели. Русские – звери, и звери хитрые, коварные, мстительные… Не удержалась и добавила: «И твоему приятелю это передай». Хотела закончить совсем уже жестко, чтобы больше ей не писал, но передумала. Отправила и сбежала вниз. Там уже собралась вся группа. Шеф-редактор принес известие, что отъезд – завтра. «Хорошо. Стоило крови?» – «Не стоило». Тогда и напились по-немецки, без тостов, пивом со шнапсом. Петер разливал. Официанты с опаской наблюдали за их компанией. К их радости, напившись, наконец, немцы разошлись по номерам.

В воскресенье независимыми мировыми СМИ завладела Буча. Съемочные группы прибывали в Киев, чтобы, как это называется, «осветить» приезд крупных политических деятелей. Освещать… А Ута и ее люди возвращались в Германию. Они пребывали в анабиозе, молчали, мечтали об аспирине. Это их сплачивало. Но в чартере из Варшавы в Мюнхен, пустом как ночной вагон берлинского метро, к Уте подсел все тот же неугомонный Петер.

– Ну что? Расскажи что-нибудь веселое. Или отвали. Слушать ничего не хочу о делах, – угадав его намерение, упредила его Ута.

– Хорошо. Давай пошутим. На уроке географии учительница спрашивает, далеко ли Африка. Встает Ганс: «Совсем рядом». «Почему?» – спрашивает учительница. «А потому, что негр к моему папе на работу приезжает на велосипеде».

Ута помимо воли улыбнулась. «А ты еще и расист. Точно уволят», – тихо и без злобы бросила Ута. А он, так же тихо: «Еще тогда одна шутка. Помнишь ту черную дворнягу на улице, которая выла возле хозяина?» – «Ту, которую турок отгонял?» – «Конечно, ты ее не можешь не помнить». – «И что с ней?» – «А то с ней. Русские ушли три дня назад, а трупы теплые, еще ногу-руку можно передвинуть. Так не бывает». – «При чем здесь собака?» – «При том. Она на весь город выла. А на записи накануне какой-то негр в той же самой Буче на улице стоит с украинским воякой. Я по-украински не понимаю, о чем они там говорят, но вой собаки я еще расслышать могу. Так вот, воя на записи нет». – «Где ты нашел эту запись? Есть только фотография». – «Искать надо уметь. Обращайся, если что». – «Отстань. Это конспирология. После пандемии вы все мозгами поехали. Уйди от меня, отстань», – вспылила Гайст. «Яволь, мадмуазель». Оператор отсел, напевая карнавальную кельнскую песню «Die Karawane zieht weiter, der Sultan hat Durst»[99].

Первое, что Ута прочла в ленте, когда чартер приземлился в Мюнхене – это комментарий видного политтехнолога Наллеса, который с неоспоримой убедительностью доказал: после Бучи никаких переговоров с Путиным быть не может. Наллес был из фонда Маршалла. Этот знает, что говорит…

Игорю ответ Уты Гайст причинил боль. Очень стало больно. Он даже не ожидал. Урсула только прибила его, как пыльной подушкой по уху, а тут как спицу всадили в позвоночник, в грудной сектор. Чем дальше отрываешься от прошлого, тем острее оно врезается, когда нагоняет. Не столько слова, впечатанные Утой, сколько сухость выбранных ею формул, их крупная соль. Она ведь не могла забыть их дружбы? Не могла забыть, какой он? Ни ее бывший муж Логинов, ни ее бывшая подруга Маша ни за что не способны на зверство. Они первые не поймут и не простят Бучу, если убедятся, что все так. Но так быть не может… Хотя Ута утверждает, что есть свидетели против русских солдат. Удрученным Балашов улегся в кровать. Улегся одетым, заснул сразу. Ему приснился сон. Голая Ута, красивая, молодая, лежит на постели. Высокая крепкая грудь, длинные жилистые ноги. Голубые глаза, раскинутые пшеничные волосы. Руки за головой… Постель – в середке просторной комнаты без окон. Сумерки, слабый свет. Вокруг постели на велосипеде ездит и ездит по кругу негритенок. Он что-то поет, что-то знакомое. Джизус? Тело девушки прекрасно, оно исполнено из мрамора. Оно мертво? Очень красиво. До щемления сердца красивое, прекрасное тело…

Боль пронзила ухо и вытащила Игоря из сна, как щипцы дантиста зуб из лона. Звонит телефон. Это Кайа. Как не хочется с ней говорить… Она чужая. Он знает, зачем она звонит. Настойчивая.

Со второго захода он ответил. Она сразу перешла к делу:

– Завтра вам надо