Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 47

представлял для монахинь смертельную опасность. Обитель Святого Иосифа располагалась у подножия Монте-Пинчо, уже за Корсо, и мой брат наверняка отправился поглазеть на мастерские художников: их в округе насчитывались десятки. «Будем надеяться, он не подхватит простуду, – печально заметила Евфразия. – Мы должны приглядывать за нашими меньшими братьями…» И только когда уже прозвенел звонок, возвещая об окончании приема, она, понизив голос до шепота, призналась, что тоже хотела бы заниматься живописью.

Это всегда было ее заветной мечтой. Настолько странной, противоестественной и постыдной, что она никогда не осмеливалась об этом заговорить. Ни в семье, ни в монастыре. Если бы об этом стало известно, ее отправили бы в лазарет, готовить масла, снадобья и горькие микстуры, которые монахини смешивали на продажу и тем кормились. Только мне, любимице Девы Марии, она решилась доверить тайну. Евфразия говорила, а я вдруг поняла, что шанс упущен. Она распахнула мне сердце, я же свое закрыла. Мы не смогли бы стать подругами, ведь перекоса, заложенного в фундамент наших отношений, мне уже не выровнять. Какой стыд: впервые в жизни оказаться кому-то нужной – и так отплатить! Я пообещала себе, что никогда больше не вернусь в эту приемную.

Евфразия попросила меня составить список того, что может быть ей полезно для занятий. К несчастью, отец-вышивальщик, сам числившийся в Академии Святого Луки, не передал дочери познаний в области рисунка и даже не позволял следить за тем, как сам он управляется с иглой. А в монастыре возможности брать уроки у нее не было. В обители Святого Иосифа монахинь принуждали смиряться с тем, что противно их чувствам и вкусу. Вот почему, донесся шепот столь тихий, что мне пришлось прижаться ухом к решетке, она притворилась, что ненавидит картины. Вероятно, памятуя о столь фанатичном отвращении сестры Евфразии к живописи, настоятельница разрешила ей поместить несколько образков в келье. Точнее сказать, заставила.

От подобных умозаключений у меня голова пошла кругом. И все же я была польщена тем, что она обратилась именно ко мне: ведь я по-прежнему не смела считать себя художницей. Быть может, это и дало мне шанс загладить вину. Я пообещала, что одолжу ей свой альбом с рисунками: копиями Рафаэля, Гвидо Рени, Арпино, Пьетро да Кортоны, занесу буквально на следующей неделе…

«Лучше не надо, – перебила она, – вы ведь не кровная родственница и к тому же девушка. Вас просто не пустят: настоятельница и без того сделала исключение, в ближайшем будущем вам в приемную хода нет. Правила здесь очень строгие. Будьте любезны, передайте альбом моему брату».

Именно там, у решетки приемной в монастыре Святого Иосифа, я впервые услышала об Эльпидио Бенедетти. «Мы очень любим друг друга, – мечтательно вздохнула Евфразия, – помогаем, всё друг другу поверяем. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что больше никогда его не обниму».

Ее отец, синьор Андреа Бенедетти, с годами ставший невероятным, практически одержимым святошей, воспитал дочь в страхе перед Адом, казни которого живописал ей ежедневно. Он внушил Евфразии уверенность в том, что мир, эта юдоль похоти и греха, уже сам по себе является преддверием геенны огненной и что любой поступок может ввергнуть ее в преисподнюю. Вот почему она добровольно решила отказаться от мирской жизни – но не от Эльпидио. Как бы ей хотелось взять брата с собой в монастырь! Эльпидио был на тринадцать лет младше, и она баловала его почти как мать. На время послушничества, чтобы сломить волю, Евфразию, как того требует устав, лишили самого дорогого, запретив видеться с братом. Его отсутствие стало для Евфразии настоящей пыткой. Не иметь возможности пригладить ему волосы, взять за руку, прижаться щекой ко лбу, чтобы проверить, нет ли у него жара… Порой она вдруг просыпалась среди ночи с ощущением, что его кудри щекочут ей губы.

Вступив в общину Святого Иосифа, она отказалась от наследства, дав отцу и братьям, Эльпидио и Гауденцио, шанс на лучшую жизнь. Дома ей постоянно давали понять, что она – обуза, и Евфразия сама привыкла считать себя таковой. Со временем, движимый теми же причинами, Гауденцио, пусть и неохотно, тоже ушел в монахи, избрав обитель Святого Онуфрия на Яникуле. Зато Эльпидио, любимчик отца, смог продолжить учебу. В один прекрасный день он женится, чтобы имя и кровь Бенедетти жили в веках. Сестра Евфразия была совершенно уверена, что Эльпидио добьется успеха, а значит, ее самопожертвование окажется не напрасным.

«У вас благородное сердце! – восхищенно воскликнула я, – уверена, брат будет вам признателен». «Он мне ничем не обязан, “renunciatio et donatio”[52] я совершила по собственной воле», – возразила Евфразия. И рассказала, что это случилось 17 апреля 1628 года. Дон Джованни Пальтриньери, брат матери и ее духовник, пошел с ней к нотариусу. Сама она уже считала себя сестрой Евфразией, но обета еще не приняла и, напуганная происходящим, просто хотела скорее вернуться в обитель. Нотариус читал, а дядя-священник, зная, что племянница не разумеет латыни, вполголоса бормотал ей на ухо положенные формулы, из которых она вынесла только то, что в монастырь поступает из религиозного рвения, да еще осознание, что решение это вечно и бесповоротно. Впрочем, ей до сих пор помнился пассаж, подтверждавший, что дарение свершается «ex pura mera et vera liberalitate mea»[53]. Нотариус велел Евфразии подписать трехстраничный документ, из которого она не прочла ни строчки. Почерк у нее был неуверенный, руки дрожали: в окружении стольких ученых людей она стыдилась своего невежества.

Сейчас в ее голосе не было ни обиды, ни безропотного подчинения – напротив, в нем чувствовалась невероятная радость, отчего мое уважение к ней переросло едва ли не в благоговение. Я бы не смогла пожертвовать собой ради Базилио, даже из чувства долга. Но я вообще слишком горда и, пока позволит здоровье, а старость не отнимет возможности трудиться и содержать себя самой, не стану считать себя обузой.

«Я вас прошу, – продолжала Евфразия, – встретиться с Эльпидио. Ради меня. Разглядите его как следует, запечатлейте в памяти каждую черточку. А после нарисуйте мне его портрет, обычным карандашом. Врата монастыря разделяют нас уже восемь лет: когда я видела брата в последний раз, он был совсем ребенком и, скорее всего, здорово изменился. Только не носите этот рисунок к нам домой. Родители явно не одобрят моей страсти к живописи. Мать сочтет ее капризом, отец – грехом. Но все совсем не так, хотя пока я предпочла бы об этом не распространяться. Простите, мне очень нужна ваша помощь. Эльпидио как раз закончил учебу, ему больше не нужно посещать занятия в университете, так что он может зайти, когда вам удобно».

На это я ответила,